Лекарка генерала-дракона. Истинная из-за Грани

— Тео смешной.

— Тео очень хороший лекарь.

— Я знаю. Но он смешной. Он об косяки бьётся, когда леди Изольда входит.

Я засмеялась. Ника — нет.

— Миледи, — сказала она тихо. — А вы ведь после Лирны не домой полетите. Я слышала. Вы с милордом говорили. Вы на остров полетите. На Серый.

Я помолчала.

— Подслушивала?

— Я под столом сидела, — сказала Ника, как будто это всё объясняло. — Там тепло. Возьмите меня. Я пригожусь. Я везде пролезу. Я свистеть умею.

— Нет, Ника.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что там, — сказала я честно. — А когда я не знаю, что там, я не беру туда детей.

Ника смотрела на меня долго. Потом кивнула. Не согласилась — просто приняла. Как принимают погоду.

— Тогда возвращайтесь, — сказала она. — Обе.

— Обе?

Ника показала подбородком на мой живот.

— Там девчонка, — сказала она уверенно. — Одна точно. Я знаю. Девчонки всегда сильнее толкаются.

* * *

Письмо от Изольды пришло на следующий день. С королевским гонцом, вместе с письмом короля к Рейнару. Король звал Рейнара на Совет в Лирну — по делам Восточной марки. Это мы ждали.

Изольдино письмо было толстым. Три листа, исписанных мелким, острым, наклонным почерком. Почерком человека, которого долго учили писать красиво, а потом он научился писать быстро.

«Леди Хальвард.

Деловое сначала. Дом милосердия в порядке. Больных сорок два, ни одного от корчи. Сестёр тридцать девять. Расходы за лето — в отчёте, приложен. Мыло — в пределах разумного. Целитель Вальм с этим не согласен.

Теперь не деловое.

Я всё лето читала книжку отца. Девятую. Ту, что взяли на суде. Король вернул её мне после суда — сказал, что это моё наследство. Смешно. Других у меня нет.

Я читала её не так, как читали на суде. На суде читали последние страницы. Я читала с начала. Книжка ведётся двенадцать лет. Отец пишет мало. Буквы, цифры, два-три слова. Почти всё я поняла. Кроме одного.

„О.“.

„О.“ встречается каждый месяц. Двенадцать лет. Без пропусков. Вот так:

„О. — восток, сорок — получено 200“.

И раз в полгода:

„О. — стекло, арсенал — дано 900“.

Каждый месяц — двести золотых. Сто сорок четыре раза. Двадцать восемь тысяч восемьсот. Это больше, чем горелое зерно. Это больше всего, что есть в книжке.

Я не понимала, что такое „восток, сорок“. Пока не нашла на одной странице, сбоку, мелко, его почерком: „остров — кор. в ночь на новолуние“.

Остров. Корабль. Новолуние.

„О.“ — это Обитель. Или настоятель Обители. Его зовут Ольм. Я узнавала.

Каждый месяц с Серого острова на восток уходят сорок. И отец получает за это двести золотых. И раз в полгода платит девятьсот за стекло, которое уходит в арсенал.

Я не знаю, что такое „сорок“. Сорок чего. Я думаю, что знаю. Я не хочу это писать.

От смотрителя Строга вам было письмо на Летнее Пламя? Мне Тео сказал, вы ему писали, что было. Больше не было? Мне кажется, вам стоит это знать.

Магистериум в конце лета выбрал нового Первого магистра. Гедеона Варра. Старик. Тихий. Пахнет лавандой. У отца в книжке есть „Г. В.“ — трижды, двенадцать лет назад, — „дано 500“. Я не знаю, тот ли это Г. В. Я никогда ничего не знаю наверняка. Я только считаю.

Тео передаёт поклон. Тео просил написать, что он вам кланяется „низко и благодарно“. Я не стала. Это глупо звучит.

Лиси считает дни до вашего прилёта. Ника пусть привезёт свою кошку. Шучу. Кот ваш. Не привозите.

И. (урождённая В.)»

* * *

Я перечитала письмо три раза. Потом отдала Рейнару. Он читал стоя, у окна, и я видела, как каменеет его лицо. Как на скулах проступают желваки. Как в глазах разгорается золото — медленно, тяжело.

— Сорок, — сказал он наконец.

— Сорок, — сказала я.

— Каждый месяц.

— Двенадцать лет. Это то, что в книжке. А книжка девятая. Восемь он сжёг.

Рейнар молчал.

— Строг писал: их сотни, — сказала я. — В нижних залах. Сотни, Рейнар. А если сорок каждый месяц уходят — то сколько их было? Сколько их прошло через этот остров за сто лет?

— Строг больше не писал, — сказал Рейнар.

— Пять недель.

— Ты ему отвечала.

— Дважды. С гонцом Совета до Сольвика. Оттуда — рыбаки. — Я помолчала. — Ни ответа. Ни слова. Строг всегда отвечает, Рейнар. Даже когда отвечать нечего. Он пишет: «Получил. Строг». Два слова. Он такой.

Рейнар положил письмо на стол. Аккуратно, как кладут что-то, что может вспыхнуть.

— Через неделю летим в Лирну, — сказал он. — Отвезём Нику. Заберём Лиси. Я на Совет к королю. А потом…

— А потом на остров.

— А потом я на остров, — сказал он. — Ты останешься в Лирне. В Доме милосердия. С Тео, с Лиси, с Изольдой. Там стены, там стража, там…

— Рейнар.

— Анна, ты на пятом месяце. С двойней. Ты сама сказала: всё, что может пойти не так. Много. Больше, чем после перевала.

— Я сказала.

— Тогда…

— Ты тоже сказал, — перебила я. — На Летнее Пламя. У реки. Я сказала, что хочу на Серый остров. Я ждала, что ты скажешь: нельзя. А ты сказал…

Он закрыл глаза.

— «Летим вместе», — сказал он.

— «Летим вместе».

— Я тогда не знал, что их двое.

— Знал, — сказала я. — Зверь пел троим. Ты сам мне сказал в то же утро.

Рейнар открыл глаза. Посмотрел на меня. Долго. И я видела, как он борется. Как генерал Северной армии, который всю жизнь знал, что делать, — стоит у окна и не знает.

— Там люди, Рейнар, — сказала я тихо. — Такие, как я. Сотни. Без солнца. В ошейниках. Строг молчит пять недель. А я — лекарка. И я — такая, как они. Если не я, то кто?

Он долго молчал.

— Мы решим в Лирне, — сказал он наконец.

Это значило: да. Мы оба это знали.

* * *

Ночью я проснулась от того, что Рейнар сидел на кровати.

Не лежал. Сидел. Прямой, напряжённый, с поднятой головой. Как зверь, который услышал в лесу шорох.

— Что? — спросила я.

— Тихо.

Я прислушалась. Ничего. Ветер в бойницах. Река внизу, под скалой. Где-то во дворе — собака.

— Рейнар, что…

— Дракон, — сказал он. — Летит. С востока. Низко. — Он вдруг встал. Резко. — Он падает, Анна. Он падает.

Он был уже у двери, когда я услышала. Сначала далёкий звук. Не рёв — хрип. Как кашель огромных лёгких. Потом — хлопанье крыльев. Неровное, рваное, неправильное. Как будто одно крыло било, а другое не слушалось.

Потом удар.

Тяжёлый, глухой, такой, что дрогнули стёкла. Где-то за стеной, на Драконьей площадке у западной башни.

Затрубил рог.

Я натягивала платье, не попадая в рукава. Живот мешал. Я никогда не думала, что живот может мешать одеваться. Пять месяцев. Ещё четыре.

Когда я выбежала на стену — по ступеням, держась за перила, кляня перила и себя, — на Драконьей площадке уже горели факелы.

Там лежал дракон.

Золотой. Молодой, тонкий, длинношеий. Он лежал на боку, раскинув крылья, и тяжело, со свистом, дышал. А в когтях у него — я видела в свете факелов — был человек. Завёрнутый в плащ. Неподвижный.

Золотой дракон разжал когти. Медленно. Очень бережно. Человек скатился на камни.

А потом свет. Золотой. И на площадке, на коленях, вместо дракона — юноша. Голый, худой, светловолосый. Весь мокрый от пота. Он поднял голову.

Бьярни. Младший из братьев Таль.

— Лекарку, — прохрипел он. Увидел меня на ступенях. — Миледи. Миледи…

Я уже шла. Быстро. Так быстро, как позволял живот.

Человек на камнях был рыжий. Веснушчатый. С лицом, белым, как мел. Хьяльмар. Его глаза были закрыты. Плащ на левом бедре промок насквозь — тёмным. А из бедра, сквозь мокрую ткань, торчал обломок стрелы.

Рейнар был уже рядом. На коленях. Он откинул плащ. И я увидела, как его рука замерла в воздухе. Не дотронулась. Отдёрнулась.

— Стекло, — сказал Рейнар. Глухо. — Я чувствую отсюда. Зверь… глохнет.

— Целители не видят, — выдохнул Бьярни. Он стоял на коленях, его трясло. Гуннара тут не было, плаща тоже, и Гримсон, подоспевший откуда-то сбоку, накинул на него свой. — Нигде. Никто. Только вы, миледи. Я летел два дня. Он… он не мог обернуться. Со стеклом. Я нёс. Два дня.

Я опустилась на колени рядом с Хьяльмаром. Тяжело. Живот упёрся в бёдра. Взяла его руку. Холодная. Пульс — частый, слабый, нитевидный. Но есть.

— Кто? — спросил Рейнар. — Где?

— Соляной тракт, — сказал Бьярни. — Восточная марка. Мы смотрели обозы. По слову короля. — Он сглотнул. — Там шли телеги. С востока. С чёрным стеклом. Много. И с запада — на восток — шли люди. В цепях. Сорок. Мы считали. Хьяльмар спустился ниже. Посмотреть. Хотел видеть лица.

Он закрыл глаза.

— Их охраняли люди Борна, — сказал он. — Маркграфа. Они стреляли. Стеклом.

Хьяльмар вдруг пошевелился. Застонал. Открыл глаза. Мутные, невидящие. Посмотрел куда-то сквозь меня. Губы у него шевелились.

Я наклонилась.

— Они пели, — прошептал Хьяльмар. — В цепях. Пели. На чужом языке. Одна… одна женщина… пела…

Он закрыл глаза. И сквозь стиснутые зубы, хрипло, еле слышно, стал напевать мотив.

Пять нот. Шесть. Тихих. Медленных. Простых.

И меня как будто ударили в грудь.

Я знала эту песню. Я знала её раньше, чем знала своё имя. Мне её пела мама. В Сосновке. Зимой. Когда за окном мело, а печь трещала, и я засыпала под её руку на своей голове.

Колыбельную.

Хьяльмар замолчал. Голова его откинулась на камни.

Я сидела на коленях на Драконьей площадке Хальварда, в одном платье, на ночном ветру, с ладонью на холодном лбу рыжего дракона. И не могла дышать.

— Анна? — сказал Рейнар. — Анна, что?

— Они из моего мира, — сказала я. Голос был чужой. — Рейнар. Те, вцепях. Они из моего мира.

Г