Побег от Северного Ветра

– Говорят… о девушке с фарфоровой куклой. Она всегда плачет. И о женщине… без лица. Говорят, она приносит несчастья. Кто увидит ее – умрет в течение года.

– Да, Безликая… – Дмитрий остановился и посмотрел на Настю с таким неподдельным интересом, что ей захотелось отступить, спрятаться за ближайшим памятником. – Интересно. А еще? Рыцари? В этом городе должны быть рыцари. Встречала ли ты таких?

– Есть легенде, да… – прошептала она, чувствуя, как шкатулка в кармане будто теплеет, вопреки холоду, исходящему от мужчины. – Рыцарь Мальтийского ордена. В белой мантии. Его видели в этих аллеях. Говорят, он ищет свою невесту, которую похоронили заживо по ошибке. Летаргический сон.

Дмитрий Мороз наконец-то издал нечто, похожее на тихий, низкий смех. В нем не было веселья – только ледяное удовлетворение.– Вот. Видишь? Настоящая тьма. Не канонизированная, не облагороженная. Дикая, холодная и вечная. Как я. Как ты могла бы быть, Настенька, если бы позволила себе.

Дмитрий шагнул к ней, сократив дистанцию до непростительной близости. Холод, исходивший от него, был физическим, обжигающим, как погружение в холодную воду. Она почувствовала, как волосы на ее руках встают дыбом, а дыхание замирает в груди, превращаясь в облачко пара между ними.

– Ты знаешь столько легенд, Настенька. Но самую главную – про свою собственную судьбу – ты пока не читала.

Дмитрий наклонился так близко, что его дыхание, пахнущее метелью и льдом, коснулось ее щеки. Губы его почти соприкоснулись с ее кожей, и она почувствовала не тепло, а странное, пронизывающее электричество – как перед грозой, когда воздух трещит от напряжения.

– Но скоро прочтешь. Я обещаю.

И тогда его рука скользнула к ней за спину, не касаясь тела, но ощутимо, сильно проходя по позвонкам. Другая рука поднялась к ее лицу, и Дмитрий провел тыльной стороной пальцев по ее щеке, по линии скулы. Прикосновение было ледяным, но за ним потянулась волна жара – парадоксального, стыдного, опасного тепла где-то глубоко внизу живота. Настя замерла, не в силах пошевелиться, пойманная в ловушку между страхом и чем-то иным, темным и манящим, что пульсировало в такт ее бешено колотящемуся сердцу.

– Хм, ты дрожишь, – прошептал он, и его голос стал чуть хрипловатым. – Но не только от страха. Я чувствую твой жар. Ты боишься, но тебе… интересно. Тебе хочется узнать, каков он на вкус – мой холод.

Его губы почти коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха. Настя зажмурилась, ожидая ледяного прикосновения, но его не последовало. Только дыхание – медленное, размеренное, будто он вдыхал ее запах, вкушал страх и это запретное возбуждение, которое она сама себе не осмеливалась признать.

– Я мог бы взять тебя сейчас, – сказал Дмитрий так тихо, что слова почти терялись в шелесте ветра между надгробиями. – На этом холодном камне. Превратить твой страх в экстаз, а твое тело – в алтарь. Ты бы кричала от ужаса и наслаждения, и никто бы не услышал. Только мертвые. Только тени.

Настя почувствовала, как между ее ног все сжалось – от ужаса, да, но и от чего-то еще, постыдного и яркого, как вспышка в темноте. Ей вдруг представилось это с пугающей четкостью: холодный мрамор под спиной, его ледяное тело над ней, его руки, сковывающие ее запястья, его губы, высасывающие тепло из ее кожи, а где-то внутри – жгучая, парадоксальная волна удовольствия, смешанного с болью, подчинением, смешанным с безумием.

Но Дмитрий отступил. Резко, как будто его отбросила невидимая сила.

– Но не сейчас, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то вроде досады. – Ты еще не готова. Твоя душа… она еще борется. И в твоём кармане есть что-то, что жжется и не дает дойти до конца. Не скажешь ли, что прячешь? Не скажешь.

Холодная и властная улыбка заиграла на губах мужчины. Его взгляд упал на ее куртку, именно на тот карман, где лежала шкатулка.

– Что ж, пора и честь знать.

Дмитрий выпрямился и, не оглядываясь, пошел прочь по аллее Смоленского кладбища, его темная фигура растворилась в тенях между могилами так же быстро, как и появилась у колонн, будто его и не было.

Настя осталась стоять одна, дрожа от холода и непонятного, щемящего ужаса, смешанного с запретным, грязным возбуждением, которое все еще пульсировало в ее венах. Он не тронул ее, не сделал ничего. Но Дмитрий заглянул в самую глубину ее души, туда, где таилась ее собственная, личная тьма – та тьма, что шептала ей иногда по ночам о сладости падения, о том, как было бы легко перестать бороться, – и шепнул ей:

– Я вижу тебя. И ты видишь меня.

И самое страшное было в том, что ей вдруг захотелось, чтобы Дмитрий смотрел. Чтобы он прикоснулся. Чтобы эта ледяная пустота заполнила все внутри, наконец положив конец этой бесконечной, изматывающей борьбе.

Она опустила руку в карман, сжала шкатулку. Дерево под пальцами было теплым, почти горячим. Спираль на крышке будто вибрировала, словно предупреждая или зовя.

– Что же ты такое? – прошептала Настя. – И что он такое?

Ветер пронес над кладбищем чей-то тихий, отчаянный смешок – то ли призрака, то ли ее собственный внутренний голос, уже начинающий сходить с ума.

Первый заказ Северного Ветра был выполнен. Но плата, как Настя с ужасом понимала, могла потребоваться совсем другая. И она, кажется, уже была готова ее внести.

Глава 5

-Привет! -Где свет? -Ты спишь, Мертвый Матвей, А Я – Морфей! Твой сон – воля моя! Мой мир – всё для тебя! Прими – это судьба! Король вечного сна.

Король и Шут. Альбом Театръ демона

Телефон дрожал в её руках так, будто пытался вырваться и убежать туда, где нет ни кладбищенского ветра, н