Совершение

Амбулас вскочил и метнул крюк. Демон с неожиданной ловкостью отпрянул в сторону, цепь просвистела мимо, высекая искры из каменной стены. В ответ чудовище нанесло ещё один энергетический удар — на этот раз прицельный, сбивший человека с ног. Он рухнул на платформу, и тварь бросилась на него, перебирая лапами с омерзительной скоростью.

На то, чтобы встать, ушли драгоценные доли секунды. Демон уже нависал над ним, заполняя собой всё пространство. Длинные чёрные когти рассекали воздух, целя в горло; человеческие руки и паучьи лапы били попеременно — вверх, вниз, сбоку, — не давая ни мгновения передышки. Амбулас уклонялся, уходил в сторону, откатывался, но выхватить меч за спиной не успевал — тварь была слишком быстрой.

Тогда он метнул крюк в сторону — не целясь, наобум. Крюк намертво впился в балку над головой, и человек взвился в воздух, упорхнув от врага за мгновение до того, как когти сомкнулись на его горле. Вскарабкался на балку, выхватил наконец меч и завертел головой, выискивая паука.

— Где же ты?! — выкрикнул он, и голос заметался эхом под сводами. — Иди сюда!

Сзади затрещало — громко, угрожающе. Амбулас резко обернулся — демон уже летел на него, оттолкнувшись всеми восемью лапами разом. Столкновение сбило обоих с балки, кубарем, вцепившись друг в друга — человек в броню, тварь в хитин, — они рухнули обратно на платформу. Удар был такой силы, что плита под ними треснула.

Амбулас ударился спиной, но не дал себе ни секунды на боль. Схватил меч, выпавший при падении, и ринулся вперёд — прямо на тварь. Колющий удар — клинок вошёл в сочленение лап, заставив демона взвизгнуть тонким, режущим ухо голосом. Режущий — чёрная кровь хлынула на камни, зашипела, прожигая плиты. Прыжок в сторону — мимо просвистели когти, оцарапав наплечник. Удар по лапам — две конечности отлетели в стороны, извиваясь, точно разрубленные змеи, и затихли. Кувырок. И последний, завершающий выпад: клинок, описав сверкающую дугу, пронзил тело насквозь — от груди до спины.

Демон рухнул. Из раны повалил чёрный дым — густой, удушливый, тело задёргалось в агонии, лапы скребли камень, и наконец затихло.

В тот же миг башню затрясло — не так, как прежде, а по-настоящему, до основания. Сверху посыпались камни; одна из балок, не выдержав, с жутким скрежетом обрушилась вниз и разбилась о пол. По стенам побежали разломы — широкие, ветвящиеся, как молнии.

Амбулас бросился к девушке. Обрубил путы — липкая субстанция тяжело поддавалась, клинок вяз в ней, как в смоле, — и бережно, как величайшую драгоценность, положил голову пленницы себе на колени. Та медленно открыла глаза. В них больше не было мрака — только слабость, растерянность и проблеск сознания.

— Возьми меня за руку, — начал он, но договорить не успел.

Вторая балка рухнула, едва не задев платформу. Небо снаружи гремело так, будто сам мир раскалывался надвое. Стены ходили ходуном. Ядро над головой запульсировало быстрее, раскаляясь добела, и от него исходил такой жар, что воздух плавился.

— Возьми меня за руку! — Амбулас склонился к самому её лицу, перекрикивая грохот. — Ты хочешь отсюда уйти? Там, снаружи, тебя ждут. Мать, отец. Ты обязана сама дать мне руку. Понимаешь? Сама. Я не могу тебя вытащить без твоей воли. Ты же хочешь уйти?

Девушка смотрела на него затуманенным взором, дышала тяжело, прерывисто, грудь вздымалась с трудом. Губы её беззвучно шевелились.

Следующая балка рухнула. Пол под ними задрожал, пошёл трещинами. Ядро издало низкий, нарастающий гул — так гудит перегретый котёл за мгновение до взрыва.

— Возьми мою руку! Ну же! Сейчас или никогда!

Девушка со стоном, превозмогая невидимую тяжесть, медленно-медленно подняла ладонь. Пальцы её дрожали. Амбулас перехватил их, сжал крепко, до боли — и в тот же миг мир вокруг них исчез.

Глава 3. Минувшие дни. Затмение

Когда Амбуласу не исполнилось ещё и трёх лет, его родители погибли. Впрочем, слово «погибли» здесь не совсем уместно — во всяком случае, вопрос стоял иначе: а погибли ли они на самом деле?

Парренс Интенегри был успешным предпринимателем и весьма уважаемым человеком. Однако богатство не ударяло ему в голову, а, напротив, вело к поступкам редкого благородства. Добродетель почиталась в семье Интенегри самой высокой ценностью: если нет добродетели, говорил Парренс, знатность не поможет. Он был кормильцем бедноты. Основывал больницы, открывал школы, навещал больных детей, давал приданое девушкам из бедных семей, помогал вдовам и усыновлял сирот. Кроме того, он материально поддерживал ночлежки и столовые, где любой обездоленный мог найти кров и горячую еду. К Парренсу шли за помощью все, кому некуда было податься, — и никто ни разу не ушёл от него с пустыми руками.

Он и сам в юные годы сполна хлебнул голода и унижений: отчим выставил его на улицу, а мать не осмелилась заступиться за собственного сына. Но смекалка и сообразительность помогли Парренсу подняться с колен. После долгих мучительных скитаний он напросился на подработку к одинокому пожилому кузнецу, и тот со снисходительной жалостью взял бедолагу в ученики. Поначалу мальчик просто подносил инструменты и заготовки, затем научился крепить и регулировать штампы, закладывать детали, очищать их от смазки. Когда знания по кузнечному ремеслу возросли, он с любопытством принялся соединять различные сплавы, добиваясь всё большей прочности и лёгкости сырья. Хорошая работа кузнеца ценилась высоко, а если в ней проглядывала индивидуальность — платили вдвое. Старик умер, но Парренс продолжил его дело, мало-помалу начиная относиться к ремеслу как к искусству.

Вскоре юноша увлёкся изготовлением уникального боевого оружия. В ту пору чёрный порох ещё не обрёл настоящей славы, и пределом его инженерной мысли стал многозарядный арбалет. Идея пришла, когда он задумался о главном неудобстве арбалетов — необходимости постоянно перезаряжать их. Сперва он замыслил поворотный лук, позже решил прикрепить к конструкции барабан, а затем оснастил всё это зонтичным механизмом. Конструкция обеспечивала быстрое натяжение тетивы и поворот барабана, снаряжённого несколькими стрелами, с чёткой установкой каждой очередной стрелы в боевую позицию. В полной экипировке арбалет весил около четырёх килограммов, и равных ему по скорострельности среди оружия подобного класса попросту не существовало.

Это был шедевр. Солдаты по достоинству оценили новинку, и уже через несколько недель имя создателя прогремело на весь город, а затем и на весь мир. На Парренса обрушились горы денег. Всего он добился сам.

Он основывал заводы, нанимал рабочих, разрабатывал новые проекты, экспортировал изделия в другие страны. Богатство росло, но Парренс никогда не забывал, что ему пришлось пережить. Он слишком хорошо знал, что такое нужда, зимняя стужа, жажда и голод, и именно поэтому неизменно протягивал руку тем, кто оказался в беде.

Мать Амбуласа, Трис Вир, преподавала в школе для девочек. В ней ценили понимание, доброту и необыкновенную бодрость духа. Судьба её ничем не отличалась от судеб многих: самая обыкновенная семья, самые простые родители, самый заурядный дом. С первого взгляда Трис казалась совершенно обычной девушкой; даже её пышные каштановые волосы с красноватым отливом не придавали ей яркой индивидуальности. Обманчиво лёгкой выглядела и её учёба в университете, и четырехлетняя обязательная работа по распределению в школе. На самом же деле она вкладывала в образование и профессиональный рост все силы и все ресурсы, какие у неё были.

С будущим мужем Трис познакомилась на премьере в театре. Ей пришлось идти одной, и оттого спектакль, хоть и довольно интересный, не доставлял особой радости. Парренс тоже пришёл один, но, увидев прекрасную незнакомку, которая к тому же выглядела такой одинокой, решительно сел рядом и, представившись, завязал непринуждённую беседу. Представление тут же отошло на задний план. Они влюбились друг в друга с первого взгляда. Увлекательный разговор затянулся, и после спектакля они всю ночь бродили по истоптанным тропинкам в парке. Парренс держал барышню за руку и всё время смотрел на неё, а она от смущения то бледнела, то краснела. Они обожали друг друга и поженились почти сразу после знакомства.

Когда родился малыш, Трис немедленно оставила работу и полностью посвятила себя воспитанию ребёнка. Совсем юный Амбулас был настоящим счастьем в их доме. Родители щедро одаривали его любовью и вниманием. Отец, возвращаясь с работы, первым делом шёл в комнату к сыну, брал его на руки, слегка подкидывал вверх — отчего у матери всякий раз замирало сердце, — и целовал в лоб. Амбуласу это жутко нравилось: он заливался смехом и когда взлетал в воздух, и когда отцовская щетина слегка царапала ему нос. Мать тоже невероятно сильно любила своё чадо: она практически не отходила от него ни на шаг, всюду брала с собой, но при этом никогда не ограничивала его свободу. Родители опекали сына так крепко, как только могут опекать единственного ребёнка, и в то же время никогда не навязывали ему своего мнения.

После той судьбоносной ночи, когда Парренсу и Трис по непонятным обстоятельствам пришлось покинуть дом, оставив Амбуласа на попечение трёх нянь, вся жизнь ребёнка окрасилась в серые тона. Карету, в которой супруги отправились в путь, нашли уже следующим утром — пустую и распряжённую на опушке ближайшего леса. Двоих человек объявили в розыск. Спустя три недели непрекращающихся поисков родителей Амбуласа признали погибшими. Город покрылся трауром.

Полиция так и не смогла ни раскрыть, ни даже толком возбудить дело — ни об исчезновении, ни об убийстве. Следов похищения не обнаружилось, мёртвых тел ни в лесу, ни в округе не нашли. Улики отсутствовали. Сыщики пребывали в недоумении: были люди — и нет людей.

По завещанию Парренса Интенегри, найденному в его рабочем столе, всё состояние семьи отходило сыну. Самого же Амбуласа передавали на воспитание ближайшему родственнику, каковым признали двоюродного брата Парренса.

Леон Интенегри оказался личностью суровой. В одном его взгляде можно было разглядеть вечную мерзлоту. Этот человек был отталкивающе холоден и формален в любых человеческих отношениях. Он не умел ни плакать, ни смеяться, оставался по-настоящему чёрствым и непреклонным даже с самыми близкими. Его можно было назвать жестоким — но нет. Суровость решительно отличается от жестокости одним: она не ищет и не получает удовольствия от причинения боли другому. Жестокость не имеет никакого представления о доброте и сочувствии; в суровости эти качества умеренно выражены, хотя проявиться могут лишь в особых, почти пограничных ситуациях.

Леон был заядлым охотником, но зря животных не убивал. В юности это пристрастие едва не погубило его. Тогда он с компанией отправился охотиться на льва. Всё было по закону, с лицензией. Группа взяла след и после долгого преследования наконец выследила зверя. Но король-лев устоял даже под несколькими выстрелами из луков и сам напал на охотников. Больше всех пострадал Леон. По счастливой случайности кто-то сумел попасть льву прямо в глаз, что сразило зверя и спасло человеку жизнь. Однако лицо Леона было изувечено до неузнаваемости: часть правой щеки разодрана так глубоко, что обнажилось потемневшее основание зубов, косые растрескавшиеся алые линии пересекали пустую глазницу вместо правого глаза. Тело покрывали раны и кровоподтёки, пальцы ног были словно выкручены, вывернуты, переломаны. Всё это оставило уродливые шрамы на всю жизнь и наградило хромой походкой.

Леон Интенегри жил в поместье, выстроенном в готическом стиле. Прежде оно принадлежало старинному княжескому роду. Двухэтажный каменный дом, окружённый садом, серый остроконечный купол, зелёные деревянные колонны — каждая деталь говорила о характере владельца. Уже то, что дом стоял на открытой, продуваемой ветрами местности вдалеке от города, указывало на человека непрактичного и бесхозяйственного: хороший хозяин ни за что не поставил бы жильё в таком месте. Жиденькие деревья и позеленевший пруд красноречиво свидетельствовали, что за ними никто не ухаживает, деревья растут сами по себе, пруд не чищен. Но Леону поместье казалось идеальным, и он приобрёл его за скромную цену, благо всему зданию всё равно требовался капитальный ремонт.

В доме вечно чего-нибудь да недоставало. Одна комната была обставлена старой мебелью, обтянутой потёртой кожей, дубовыми столами и книжными шкафами. В другой - не было и вовсе никакой мебели. Спальня хозяина, напротив, располагала всеми удобствами. В её оформлении преобладал успокаивающий зелёный цвет, интерьер подкупал простотой и чистотой линий. Мебель красного дерева с бронзовой отделкой, тяжёлые сине-зелёные шторы. В спальнях же прислуги, по усмотрению Леона, вполне хватало кровати, тумбы и комода, а стены могли оставаться обшарпанными.

Кабинет — место, где человек предаётся интеллектуальной деятельности, — имеет особое значение для натур самодостаточных. Кабинет Леона Интенегри представлял собой небольшую комнату. Центральное место занимал старинный письменный стол. На нём всегда лежали сборник собственных сочинений хозяина, фарфоровая чернильница в виде льва, печатка-ножичек и табачница — Леон изрядно любил покурить. Над столом висели картины с пейзажами. Два позолоченных канделябра, два высоких стула и большое кресло с резными подлокотниками вносили в эту комнату подобие уюта.

Леон Интенегри был человеком одиноким. Он никого не любил, и его никто не любил. Но несчастным он себя не считал. Он всегда стремился к одиночеству, искал уединения и к зрелым годам добился почти полного отчуждения от мира.

Когда маленького Амбуласа привезли в поместье, это не вызвало у Леона ровным счётом никаких эмоций. Он не был огорчён гибелью брата, не был возмущён появлением в доме ребёнка. Он отнёсся к этому, как к должному. К тому же некоторая сумма от состояния Парренса перешла и ему самому — «на содержание племянника и личные нужды». Только одно слово сорвалось тогда с его уст:

— Волчонок.

Леон нанял няню и гувернантку, выделил ребёнку отдельную комнату, обставил её, не обделял игрушками. Единственным условием содержания малыша было не посягать на одиночество хозяина и его личное пространство. Именно поэтому Амбулас в младенчестве видел дядю крайне редко, но эта мрачная, загадочная фигура вызывала у него острейший, почти неподдельный интерес.

Няня то и дело теряла непоседу из виду, стоило лишь на миг отвернуться. Амбуласа словно непостижимая сила тянула к дверям дядиного кабинета. Дотянуться до ручки не позволял рост, да и сил отворить тяжёлую створку пока не хватало, однако мальчик часами мог сидеть на полу напротив, терпеливо дожидаясь чуда.

Леон почти всё время проводил в кабинете. Выходил оттуда очень поздно, возвращался очень рано, и порой казалось, что он там и ночует. Завтракал, обедал и ужинал он только у себя, и по какой-то причине никому не позволял входить внутрь. Обитатели поместья не имели ни малейшего понятия, чем хозяин занимается там днями напролёт, и это было главной загадкой дома.

Гувернантка часто принималась рассказывать Леону об успехах Амбуласа, когда относила ему еду. Хозяина это, разумеется, не интересовало, и он всякий раз обрывал её одной и той же фразой:

— Спасибо за обед.

А рассказать ей было о чём. Ребёнок оказался развит не по годам. Особый интерес он проявлял к чтению и музыке. Гувернантка уже и не помнила, в какой раз сообщала в закрытую дверь, что мальчик начал читать по слогам, что прикладывал ухо к пианино, когда няня играла, что заставил повариху раскидать яблоки по всему столу, выбрав из них какую-то одному ему ведомую композицию, и потом долго и сосредоточенно что-то чиркал на листе. Иными словами, росла творческая личность. Амбулас оставался спокойным и тихим, но ко многому проявлял любопытство. К шести годам уже читал книжки, к семи — пытался сочинять собственную музыку.

Он любил играть в прятки с няней в саду, любил уходить на прогулки подальше от поместья. Каждое утро начинал с зарядки, подтягивался, хватаясь за дверные косяки, носился по всему дому, воображая себя великим путешественником. На ночь заставлял гувернантку — непременно её, а не няню — читать ему сказки и всякий раз говорил, какой у неё красивый голос. А с поварихой делился секретами.

Чаще всего Амбулас играл прямо напротив двери кабинета. Так он ждал, когда дяде Леону приспичит выйти, чтобы успеть хоть мельком разглядеть его, а если повезёт — даже заговорить.

О смерти родителей мальчик не знал. Ему говорили, что папа с мамой уехали далеко-далеко, но очень сильно его любят и потому должны зарабатывать деньги, чтобы он когда-нибудь смог купить себе большой дом. Одной ночью Амбулас написал им письмо. Старательно, печатными буквами, он вывел, как сильно скучает и как просит их больше не работать. Не нужен ему большой дом — он и в маленьком проживёт. К письму приложил записку с просьбой к дяде Леону отослать послание родителям. Прежде чем подсунуть конверт под дверь кабинета, он посоветовался с поварихой. Та строго-настрого запретила ему приближаться к дядюшкиной двери, сама взяла письмо и пообещала отправить его лично.

Амбулас часто плакал по ночам. Когда об этом узнала няня, мальчик объяснил ей — очень серьёзно, без тени смущения, — что таким образом он отгоняет от себя плохое настроение, чтобы наутро снова мочь всем улыбаться. Няня крепко обняла его и горько расплакалась сама. В этом доме его любили почти все.

Однажды ночью Амбулас вышел из комнаты попить воды. Спускаясь по лестнице, он заметил, что дверь в кабинет дяди приоткрыта. Мальчик осторожно заглянул внутрь. Леона не было. Он уже хотел уйти, но взгляд привлекла блестящая коробочка на рабочем столе — табачница. Амбулас чуть слышно, на цыпочках, вошёл в кабинет. В комнате стоял холод, тяжело и невкусно пахло, а картины в темноте глядели на него пугающе. Он бесшумно забрался на стул, лёг животом на стол и принялся разглядывать чудесную безделушку. Попытался открыть — не поддаётся. Тогда он схватил ножичек и принялся подковыривать крышку.

— Это что ещё такое?!

Голос грянул за спиной так внезапно, что мальчик вздрогнул всем телом. Табачница слетела со стола и раскрылась, рассыпав табак. Локтем он опрокинул чернильницу прямо на какую-то книгу и сам рухнул со стула.

Перед ним стоял дядя — разъярённый, багровый, готовый, казалось, взорваться изнутри. В тусклом свете свечи Амбулас впервые по-настоящему разглядел его лицо: жуткие шрамы, пустая глазница, перекошенная щека. Зрелище было ужасающим.

— Что он тут делает?! Заберите ребёнка! Матрина! — Леон орал во всё горло, рычал как раненый медведь. Его голос показался мальчику громче грома в самую страшную бурю.

Сбежались все: няня, гувернантка, повариха. Амбуласа поспешно унесли. Всю ночь его не могли уложить, он ни за что не желал смыкать глаз.

После той ночи ребёнок начал замыкаться в себе. Редко улыбался, больше не смеялся. Совсем перестал плакать, не проявлял ни ласки, ни нежности. Можно сказать, он сделался совершенно безэмоциональным. Забросил игры, утратил интерес к учёбе, больше никого не просил почитать ему вслух. Перестал общаться. Он стал сам по себе.

К одиннадцати годам уже заметно было, что растёт сильная и незаурядная личность. Он сам прокладывал себе пути, сам формировал себя активной физической и мыслительной работой. Рос натурой независимой и самостоятельной, и уже тогда нетрудно было догадаться, что в будущем никакие авторитеты не смогут его сломить.

К четырнадцати годам Амбулас начал отрицать искусство, считая его пустой тратой времени. Не любил романтику, не любил стихи — хотя когда-то, в детстве, сам пытался их сочинять. Он воспитал в себе сдержанную манеру речи, научился держать себя в обществе, но самого общества при этом старательно избегал. Сам нанял для себя мастера по фехтованию, а спустя год занятий продолжил тренироваться уже самостоятельно. Любил природу, часто уходил в одиночные походы. Поначалу это заставляло гувернантку сильно волноваться, но со временем она смирилась и с этим. Няня уволилась: ребёнок вырос и больше в ней не нуждался. Повариха подхватила лихорадку и скончалась. Вместо неё наняли немую и страшную на вид старуху.

Когда Амбулас окончательно перестал проявлять интерес к окружающим, им вдруг заинтересовался Леон. Он начал чаще выходить из кабинета, незаметно наблюдая за юношей из окна, пока тот упражнялся в фехтовании в саду или часами без устали подтягивался на турнике, который сам же и смастерил. Леона поражала физическая сила худощавого с виду парня и — ещё больше — та суровость, которую он, Леон, привык видеть только в себе самом.

Как-то раз, застав хозяина за этим молчаливым наблюдением, гувернантка тихо подошла к нему со спины и, решившись, произнесла:

— Нынешнее его поведение — всего лишь панцирь. В очень нежном возрасте душа вынуждена была создать его себе ради выживания. Дальнейшее развитие характера пошло лишь по пути укрепления этого панциря. Но сама личность под ним осталась по-детски беззащитной.

Она помолчала и добавила, вздохнув:

— Я скучаю по малышу-Амбуласу.

Леон ничего не ответил.

В один хмурый вечер, когда тучи особенно низко нависли над поместьем и в последний раз за этот сезон зашелестела листва под ногами, Леон впервые за многие годы вышел из кабинета раньше обычного. Он собственноручно разжёг камин в гостиной и сел в кресло напротив окна, глядя, как ветер разгоняет в воздухе первые снежинки. Хозяин ждал. Ждал, когда с очередной прогулки вернётся племянник. И при всём его каменном образе в душе у Леона бушевала буря. Ему предстоял первый разговор с Амбуласом за все пятнадцать лет. Он несколько раз порывался встать и уйти, уже готов был отказаться от этой затеи, но всякий раз садился обратно. Он сам себе удивлялся, до чего же сильно в нём волнение, — и не мог позволить себе струсить.

Заскрипела входная дверь. В гостиную вошёл Амбулас — мокрый, мрачный, с потемневшим от ветра лицом. Он даже не сразу заметил, что в кресле кто-то сидит, настолько это было непривычно. Поэтому, когда дядя с ним поздоровался, юноша вздрогнул.

— С возвращением.

Амбулас остолбенел. По телу пробежали мурашки, зрачки расширились. Он нахмурился и набычился, точно загнанный в угол зверь. В горле мгновенно вырос горький ком.

— Присядь, — спокойно сказал Леон и указал на соседнее кресло, тем самым развеяв последние сомнения в реальности происходящего.

Амбулас, помедлив, сел.

— Люблю такую погоду, — негромко заговорил Леон, глядя в окно. — Серая, холодная, живая. Красота. Есть не хочешь? А я бы выпил чаю. В такую погоду для полного уюта только горячей кружки и не хватает.

Амбулас молчал, переваривая абсурдность ситуации. Леон это заметил и понимающе кивнул.

— Ты сильно похож на отца. Те же скулы, те же глаза. Мы в детстве часто играли вместе, я и Парренс. Жили в одном доме, маленьком таком. А потом его семья уехала, и мы больше не виделись. Нет, вру. — Он усмехнулся одними губами. — Виделись. На его свадьбе. Мать твоя была красивой женщиной. Я её совсем не знал. Отсидел церемонию и ушёл.

Он повернул голову и посмотрел на Амбуласа. Тот неотрывно глядел в огонь.

— Ты ведь знаешь, что твои родители не вернутся?

— Я догадался, — мгновенно ответил парень. Голос его неуверенно дрогнул, но он упрямо пытался это скрыть.

— Ты очень богат. Я вложил твои деньги на хранение с прибылью. Теперь ты богат дважды. Впрочем, это было излишне: тех денег и так хватило бы тебе на три безбедные жизни. — Леон помолчал. — И это поместье тоже достанется тебе. Мне больше некому его отдать. Я тоже сирота. Родителей убили. Грабили дом — и убили. Я жил у тётки. Она странная женщина, но относилась ко мне хорошо. К ней вечно приходили какие-то люди, она им чем-то помогала. Меня это никогда не интересовало. Я ушёл от неё, когда был в твоём возрасте. — Он снова усмехнулся. — Снова вру: в семнадцать. И прихватил её деньги. Нет, она не бедная, на старость ей хватит.

Леон перевёл дух и заговорил тише, медленнее:

— Ты поживёшь у меня ещё три года. До совершеннолетия. Только так ты получишь свои деньги и сможешь пойти и благополучно их тратить. Тебе даже работать не придётся. У тебя есть увлечения?

— Я начал читать учебники по медицине, — ответил Амбулас. — Мне показалось это довольно увлекательным.

— А я бы не смог лечить людей. Ненавижу их. И думал, честно говоря, что ты тоже их не любишь. А ты вон какой…

— Это просто интерес, — холодно бросил парень. — Не более. Вы сами сказали: денег хватит прожить и без работы.

— Да, хватит. И работать не надо.

Наступило долгое молчание. Леон погрузился в себя, и Амбулас из вежливости не решался уйти. Только когда дядя начал смежать веки, чуть заметно покачивая головой, юноша тихо поднялся. Леон тут же встрепенулся.

— Ты куда?

— В комнату. Хочу подняться.

Леон вскочил с кресла — неожиданно резво для своей грузной фигуры — и схватил Амбуласа за шиворот огромными руками. Приподнял. Парень замер, не пытаясь вырываться.