Дом у озера

Навигатор отказался от нас между одиннадцатью и полуночью. Он не выключился — он отказался: карта под пальцами Дэна дрогнула и растаяла в пустое полотно, и голос машины, объявлявший повороты, замолк на полуслове, и мы, не сговариваясь, не сказали об этом ничего, — что и было, как я понимаю ныне, первой нашей общей уступкой.

— Всё, дальше я, — сказал Максим и сбросил скорость.

Там, где надлежало свернуть, сворачивать было нельзя — была лишь грунтовая гать, размытая дождями, уходящая в черноту меж двух стен леса; но мы свернули в неё, и никто не спросил, откуда Максим знает, что сворачивать нужно именно здесь. Знание его не имело источника. Я записываю это без обиняков: за тридцать минут до того, как он повернул руль, он уже знал об этом повороте так, как не знал никто из нас, — и я убеждена, что не он поворачивал машину, но поворот, до поры дремавший в земле, вёл машину его руками.

Где-то за спиной, очень далеко, донёсся гудок поезда — и осёкся, не доиграв, как обрывают радио. Я обернулась. Позади не было ни насыпи, ни огней, ни просвета; была тьма, и гудок, кажется, был последним человеческим звуком, что пришёл за нами следом — и не догнал.

Мы приехали к озеру в полночь.

Озеро было странным сверх всякого перечня причин, и это была лишь первая из них: вода стояла неподвижно — не гладкая, не застывшая, но несокрушимо покойная, так, что казалось: не ветер не тревожит её, а она сама не дозволяет тревоги. Мы разожгли костёр. Мы пили дешёвое вино, смеялись, Санёк падал в песок, Лиза пела что-то без слов; всё было молодо, тепло и человечно — и я прошу читающего поверить мне на слово, что я записываю эти часы не для умиления, а потому, что не записать их нельзя: это было последнее человеческое время, и оно совершилось в четверти версты от того, чего человечность не выносит.

Костёр в тот вечер кормил нас разговором, и разговор был человеческий, свой — ибо так бывает только у тех, кому недолго. Санёк рассказывал, как они с Жорой в детстве прожили одну зиму, отвечая друг другу именем, — и что мать так и не выучила, который из них кого сдавал в школе; «Одна душа на двоих — потому и ходим по очереди», — подтвердил Жора, и все мы смеялись, и я смеялась, и не запомнила ни слов, ни смеха, а запомнила то, как весело было. Дэн вынул отцовский компас и положил его на колено — «взял, чтобы не соврать с югом», сказал он; отец его, как мы знали, ходил с этим компасом по тайге тридцать лет и вернулся с ним же.

Лиза пела без слов — и сказала, что песня эта «не выучена, а услышана»: бабка её пела так же, в деревне, которой нет на картах. Аня молчала, и молчание её в тот вечер было не задумчивым, а местным: так молчит человек, вернувшийся на место, где когда-то жили, — молчит, слушая, что скажут стены. Я записываю этот вечер не потому, что он важен, а потому, что он был последний: всё человеческое, что мы сказали друг другу о себе, — уместилось в него целиком, и дом не отнял у нас и этого.

Молния осветила другой берег без единой тучи на небе.

Дважды. Я запомнила обе, ибо обе были беззвучны: небо стояло высокое, чистое, звёздное, ни облачка, ни грозового вздоха, — и вдруг мир делался белым и мёртвым, как в свете фотографической вспышки, и на другом берегу, над чёрной чертой леса, стояло строение.

Я сидела лицом к воде весь вечер. Другой берег я изучила до последнего корня — так изучают темноту, когда костёр слаб и глаза ищут себе работу. Там не было ничего.

Потом — было.

Большое, тёмное, косокрылое, с несчётными окнами, оно стояло посреди леса так, как стоит то, чему лес принадлежит, а не лес ему. И — я записываю это, зная, как звучат такие признания, — никто из нас не сказал самого простого: «здесь не было дома». Не сказал никто. Нам сделалось легко, почти радостно, как бывает, когда найдено то, что искал, сам не зная, что искал; и это общее, безмолвное согласие памяти нашей принять невозможное — есть, по моему убеждению, самая чудовищная улика из всех, что остались мне на руках, ибо вещи подобного рода не действуют на разум силой, но действуют согласием.

— Смотрите, — сказала Лиза, и голос её не дрожал. — Там дом! Пойдём посмотрим.

И мы пошли — все семеро, — оставив на берегу палатки, вещи, телефоны, последнюю человеческую осмотрительность, — потому что идти хотелось. Потому что идти к дому было хорошо. Я помню своё собственное влечение той минуты: не любопытство, не весёлость — знание, как помнит путь собака, приведённая однажды, — и ноги шли, и тело радовалось, и в глубине меня, там, где человек хранит свои последние доводы против ночи, не раздалось ни единого слова.

Озеро мы перешли по гати, которой утром — я проверила — уже не было.

Дом был очень велик; но я откладываю его описание, ибо всякое описание есть мера, а мерить его — всё равно что пядью мерить береговую линию древнего моря. Скажу только то, что помню телом: дверь стояла перед нами непритворённая, и внутри пахло не плесенью заброшенности, но теплом вытопленной горницы и свежею посудой, будто в доме только что был ужин для многих и все разошлись по комнатам, и ждут лишь нас. Мебель во всех залах стояла спинками к центру — лицом к пустоте посреди пола, как будто дом был выставлен к чему-то, что должно было встать посреди каждой комнаты и ещё не встало.

Аня вошла последней. На пороге она обернулась — я видела её лицо в отражении тёмного стекла, бледное, осмысленное до предела, — и сказала тихо, не нам:

— Я его уже видела. Давно. Во сне.

И вошла. И дверь за нами не закрылась — она закрылась в себя, беззвучно, с тем последним, спокойным щелчком, с каким запирают сундук, о котором знают, что ключ больше никому не понадобится.

Я записываю всё это теперь, задним числом, из ночи, где нет имён, — и спрашиваю себя, зачем мне писать про дверь, про посуду, про молнию без грозы. А затем, что если когда-нибудь эти тетради найдёт человек, у которого ещё есть шанс, — пусть он запомнит не то, что было в доме. Пусть он запомнит то, как легко мы шли к нему. Ибо горе не в чудовище; горе в том, что дорога к нему была освещена изнутри нас самих, и мы шли по ней весело, по-хозяйски, как идут по дороге к собственному дому.

Мы спали в нём той ночью. И сон наш был глубоким — слишком глубоким для людей, заночевавших в чужом строении посреди леса, без вещей, без телефонов, без единого огня.

Так спят в ладони.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Из записных тетрадей Веры Королёвой (продолжение)

Есть ночь, которую я не рассказывала никому целиком, — и не потому, что боялась слов, а потому, что слова, коими она располагает, принадлежат дню. Я попробую всё же. Пусть читающий помнит, что я пишу это из лечебной тишины, спустя много месяцев, и что память моя не собирает, а раскладывает, — и раскладывает, как раскладывают на столе вещи убитого: по одной, не смея соединить.

Итак — ночь.

Ужина не было. Записываю это первым, потому что это было первым нарушением. В доме, чей запах обещал нам недавний ужин для многих, мы не нашли ни очага горящего, ни печи тёплой, ни стола, накрытого для кого-либо; посуда стояла чистая, но холодная, и тепло её, обещанное запахом, было теплом не сегодня — теплом воспоминания о тепле, как бывает у вещей, которым велено пахнуть едой, а есть не велено. Мы не удивились и этому. Я перечисляю наши не-удивления по порядку, ибо ныне вижу: они и были планом дома, начертанным не чернилами, а самою нашею покорностью.

Мы разложили спальники в зале на втором этаже — большом, с камином, в котором горел огонь. Я пишу это и не могу писать спокойно: в камине горел огонь, и никто из нас его не разжигал. Мы вошли — а он уже горел, уютный, домашний, с готовыми углями, как будто кто-то, услышав наши шаги, поспешил приготовиться к нашему приходу, — и никто из нас не спросил, кто его зажёг. Максим сказал: «Ну, смотри-ка, печка-то живая», — и мы рассмеялись, и смех был лёгким, и в этой лёгкости я ныне вижу руку, раскладывавшую нас по комнатам, как раскладывают фигуры перед началом.

Спать легли от безделья, а не от сна. Я помню, как хотела остаться сидеть у огня — была во мне та простая, звериная мудрость, что велит не спать в чужом логове, — но сон пришёл к нам не так, как приходят сны к людям; он пришёл, как приходит прилив: мы не уснули — нас залило. Я лежала и глядела в потолок, и потолок был тёмен и высок, и между двумя моими мыслями не было ничего — а потом ничего уже не было и между мной и утром, и это отсутствие, это гладкое, бесшовное небытие, я поныне считаю самым бесчестным из всего, что сделал со мною дом: он украл у меня даже право бороться.

И сон в ту ночь был не наш. Я засыпала с мыслью, что спать нельзя, — и уснула в ту же секунду, в какой кончилась мысль. Дом обходил нас по кругу, как обходят спящих хозяева, запоминая, на каком месте лёг кто из нас, — и в этом обходе не было ни злобы, ни милосердия; так запоминает список.

Проснулась я не от звука.

Проснулась я от того, что в доме сменилось дыхание. До полуночи дом дышал, как дышит всякая постройка, неровно, по-ветерному, — а теперь дышал ровно, глубоко, сыто, с тою дремотной внимательностью, с какою дышит зверь, слышащий в норе движение. Лежала я в темноте и слушала, и понимала — тем знанием, что не приходит через уши, — что слушают теперь уже не мы.

Я села. Другие спали.

Но спали они так, как я уже пыталась описать: слишком неподвижно. Не как спят люди — люди дышат, вздрагивают, поворачиваются, ищут плечом плечо; мои товарищи лежали с тою окончательностью позы, с какою лежат вещи, поставленные на место. И лица их были неправильно покойны — покойны, как покоен воск, и от этой восковой покойности у меня похолодели руки. Я не решалась подойти и потрогать. Я и не потрогала — запишите и это: до самого конца той ночи я не потрогала ни одного из них, и ныне, когда их всех недостаёт, я не знаю, чего мне в себе страшнее — того, что они были живы, или того, что я никогда не проверила.

И — я записываю это, ибо не записать нельзя, — в этот час я подняла глаза в дверные проёмы зала. В каждом проёме стояло. Не человек, не тень: стояло, и стоящих было много — больше, чем проёмов, — и они не наступали и не звали. Они смотрели, как смотрят дети в дверях чужого праздника: не смея войти, потому что их не позвали по имени, и не уходя, потому что имя их никто не скажет.

Одна, ближе всех к огню, провела пальцем по горлу — неторопливо, вежливо, так показывают на карте место, где лежит город. И я поняла жест не глазами; жест означал «здесь». Потом, уже не глядя на меня, она тем же пальцем поправила прядь волос — жестом, каким поправляют и не своё: «не сейчас». Я закрыла глаза. И сон накрыл меня вторично, как накрывает волна человека, который перестал выгребать.

Максима не было.

Спальное место его лежало раскрытым — не разбитым, не брошенным в спешке, а именно раскрытым, как раскрывают книгу на середине и оставляют: здесь был кто-то, и кто-то вышел, и выйдет обратно. Рядом, на полу, стояли его кроссовки — шнурки аккуратно заправлены внутрь, как заправляет их сама хозяйка, убирая обувь в прихожей. Максим не заправлял шнурков никогда. Я знаю это по семнадцати годам жизни с ним в одном дворе.

И надо всем этим — я должна записать, ибо это было страшнее пропажи, — надо всем этим стояла тишина особого рода: не пустоты, но вежливости. Так молчат в комнате, где умер человек, когда не хотят разбудить лежащего рядом. Так молчат за стеной больничных коридоров. Тишина эта была занята — заполнена до краёв кем-то, кто слушал, как слушаю я.

Я окликнула его вполголоса. Один раз. Второй.

И тогда — я не знаю, как назвать это иначе, — дом ответил. Не голосом; эхом, которое не было эхом: мой собственный оклик вернулся ко мне из глубины коридора за дверью — но вернулся теплее моего собственного голоса, мягче, и с той интонацией, с какою отвечают не на зов, а на просьбу, которую давно ждали и охотно исполнят. Секунду я стояла в этом ответе. Потом у меня хрустнуло что-то в глубине головы, не кость — что-то из тех опор, на которых человек держит своё «я — здесь», — и я сделала то единственное, что сделала правильно за всю ночь: я не пошла на голос.

Я села у огня до утра.

Что было в те часы между — не спрашивайте; не потому, что не помню, а потому, что помню неопровержимо и не могу о том говорить по-человечески. Скажу одно, и лишь однажды: около того часа, когда тьма за окнами перестаёт быть чёрной и начинает быть серой, мимо двери зала кто-то прошёл. Босыми ногами. Шаги были лёгкие, детские, неторопливые — так идут в собственном доме, где не запирают дверей, — и мимо двери прошёл не звук шагов, но их смысл: я поняла их так, как понимают фразу без слов. И в этом смысле не было ни угрозы, ни спешки. Было ведение гостя к выходу — терпеливое, неутомимое, дожидливое, — как ведут прижившийся скот в загон, как ведут воду в желоб.

Я не крикнула. Я не разбудила никого. И в этом моём молчании — я пишу его сюда, под этим светом, под присмотром людей в белом, — в этом молчании, может быть, и лежит всё моё вчерашнее завтрашнее: дом не брал тех, кто кричит. Дом брал тех, кто молчит с ним заодно.

Утро наступило — и было самым чудовищным из всего, что я видела прежде и после: оно было добрым.

Солнце стояло в окнах по-домашнему, палило половицы теплом; где-то в трубах голосило ветрено, по-обычному; дым из камина вёл себя как дым. Лиза проснулась, потянулась, сказала: «Какой хлебный воздух» — и слова её были здоровы, и голос был здоров, и лицо её проснулось человеческим, — и только когда я пересчитала нас, глядя на спальники, счёт не сошёлся. Шесть. Нас должно было быть семь.

— Максим? — спросила я.

И услышала собственный голос — и голос мой был спокоен, ровен, домогосподарственен, и от собственной интонации мне стало тошно: так спрашивают, когда забыли, куда положили шапку. Ибо я спросила не как спрашивают о пропавшем человеке. Я спросила так, как спрашивают о человеке, который вышел по делам минуту назад, — и это спокойствие не было моим; оно стояло во мне, как стоит в комнате чей-то запах.

— Вышел, — сказал Санёк, не открывая глаз.

— Когда? — спросила я. И это был правильный вопрос, единственный правильный вопрос той минуты — и я испугалась его больше, чем всего, что могла бы услышать в ответ.

Санёк открыл глаза. Он не был удивлён, не был сонным, не был напуган; лицо его было лицом человека, к которому обратились с вопросом, ответ на который он держит наготове, как держат сдачу с отмеренной заранее мелочи.

— Не знаю, — сказал он. И помолчал. И добавил тем же ровным, вежливым голосом: — Сказал — к машине, за грузом. Уже вернётся.

— Санёк, — сказала я медленно. — Мы легли спать. Все семеро. Ты помнишь, как он вставал? Скрипнула ли дверь? Слышал ли ты, как он проходил?

Он смотрел на меня — и я видела, как он ищет: честно, старательно, по-человечески ищет в себе воспоминание, которого там не было. Ищет — и не находит — и не может не найти в это поверить, ибо в мире, где человек вышел, кто-то же должен был его слышать. И тогда лицо его сделало то, чего я боялась более всего: оно не испугалось. Оно согласилось с дырой, как соглашаются с погодой.

— Он сказал — за грузом, — повторил Санёк. И закрыл глаза, и сон его сомкнулся над ним снова — тот же гладкий, налитой сон.

Я осталась стоять посреди зала с камином, и огонь в камине был тёплый, и пол был тёплый, и кроссовки Максима стояли у его спальника шнурками внутрь, аккуратно, по-хозяйски, — и я понимала теперь хуже, чем понимала ночью: вопрос «когда он вышел?» не имел ответа не потому, что мы спали. Спать — дело человеческое, и сон человеческий оставляет швы: кто-то просыпается от скрипа, кто-то мёрзнет, кто-то ходит пить. Ночью не было ни одного шва. И если Максим выходил — он выходил из ночи, в которой у семерых живых людей не было ни одного пробуждения, ни одного движения, ни одного вздоха, — а такого не бывает в домах, где живут люди.

Такое бывает в чревах. И в ладонях.

В то же утро, покуда я сидела у огня, братья рассказали друг другу одинаковый сон: Санёк видел, как Жора бежит за ним по коридору, — Жора видел, как за ним бежит Санёк. Рассказали не удивляясь, один после другого, одними словами; и в одновременности их не было сговора, ибо отражения не сговариваются. Никто из нас не сказал самого простого — что в одном доме не может идти охота двух на двух; и в этом несказанном я вижу ныне ту же мерку, какую наложил дом на глаза наши в первый вечер.

Пишу теперь о том, что видела часом позже, ибо перечитывая, вижу в этом деле руку дому — и руку тонкую.

Санёк и Жора были близнецами не только по крови. С детства, в одной комнате, они играли в игру, имени не имевшую: один закрывал глаза, другой делал движение — и повторить надлежало не движение, но намерение, в нём заключённое. Играли в это только вдвоём и никогда ни с кем; Аня говорила, что братьям было весело за четверых, — и я записываю её слова, потому что ныне они звучат иначе, чем звучали.

Часом позже я нашла их в галерее второго этажа. Они стояли один против другого, на обоих концах, лицом к лицу, — и были заняты игрою: то один, то другой поднимал руку, и рука второго отвечала первым, без промедления, без размышления, как отвечает отражение. Два зеркала, поставленные лицом к лицу, дают коридор: бесконечный, выстланный одинаковыми лицами, без исхода. Я смотрела вдоль этого коридора — и в глубине его, между двумя одними и теми же лицами, стояло то, что не было ни тем, ни другим; стояло ровно посередине, как стоит то, чему коридор принадлежит.

— Смотрите, — сказала я им. — Хватит.

Братья обернулись разом — с той же скоростью, с тем же наклоном головы, — и я не могла указать, который из двух обернулся первым; и не в том было дело, что они спешили, а в том, что одновременность их не была сговором. Отражения не сговариваются. И — я записываю это последним, ибо в этом всё: они обернулись не на меня. Они обернулись на то, что стояло в глубине их коридора, — и я, стоявшая в дверях галереи, была в том коридоре лишь ещё одним отражением, поставленным лицом к лицу с ними; и в глубине его, между тремя одинаковыми лицами, то же самое стояло ровно посередине.

Максим не вернулся ни к обеду, ни к закату; к закату мы уже кричали от окрестных кочек до стен дома, и голос наш возвращался к нам без эха, сухой, оборванный.

К вечеру мы перестали кричать. Не от усталости — голоса были; просто перестали, разом, как перестают искать вещь, о которой вспомнили, что лежит она в другом кармане. Не забыли — изъяли: так изымают слово из языка, не оставив в памяти дыры.

А наутро второго дня Санёк поднялся первым и сказал — ровно, как говорят о деле, назначенном заранее:

— Он же к машине ходил. Пойдём посмотрим — может, ждёт там.

И мы пошли, — все шестеро, — и никто из нас не спросил, зачем идти к машине, если человек ушёл к ней сутки назад и не вернулся; вопрос этот пришёл ко мне на середине гати, одна, среди шести молчащих спин, и я спросила у себя его, как спрашивают у стены, — и не получила ответа, ибо ответ был: потому что туда шли.

Машина стояла там, где оставлена, — на кромке леса, где кончалась гать. Я увидела её издали и не узнала. Не потому, что её не было, — потому, что она стояла неправильно: капот её был вскрыт, как вскрывают грудь, и все четыре двери стояли нараспашку, и в них, в сиденья, в коврики, в карманы дверей, было набросано, набито, уложено с озлобленной, дотошной, почти любовной тщательностью — хвоя, шишки, земля, прутья, сухие листья; машина была набита лесом, как набивают чучело опилками, — и на ветровом стекле, изнутри, из салона, во всю его ширину была выведена пальцами по слою испарины и пыли одна-единственная линия — длинная, кривоватая, детская, — как выводят на запотевшем окне первый выученный знак.

Что это был за знак — я не разглядела. Я отталкивала эту мысль, как отталкивают от себя падающую на лицо воду.

Мотор не ответил. Дэн вертел ключ до хрипа стартера; Жора открыл капот и долго стоял над ним молча, и лицо его, когда он поднял его, я не опишу, — он не сказал «сломано», он не сказал ничего, и это молчание было точнее всяких слов: в машинном нутре не было ни одного сорванного провода, ни одной снятой детали. Всё было на месте. Всё было переведено — провода вели не туда, куда вели прежде, шланги чьи-то к чему-то чужому, — так, что не поломка это была, а перекройка, и сделал её не тот, кто хотел, чтобы мы не уехали.