Креативность: Поток и психология открытий и изобретений

И вот опять циник может решить, что, допустим, для делающих карьеру супругов неплохо бы, конечно, с удовольствием проводить время вместе и сохранять при этом творческий настрой, но всем ведь прекрасно известно, что для того, чтобы достичь чего-то нового и важного, особенно в искусстве, нужно голодать, страдать и полностью разочароваться в жизни! А значит, такая жизнь, как в примере, либо достается очень немногим творческим людям, либо заслуживает скептического отношения, даже если все указывает на то, что рассказчик говорил правду.

Я не хочу сказать, что все творческие люди поголовно богаты и счастливы. В ходе интервью не раз заходила речь о семейных проблемах, профессиональной ревности, неутоленных амбициях. Более того, не исключено, что я был предвзят, составляя выборку респондентов. Одно то, что я выбирал людей старше шестидесяти лет, означает, что за кадром остались те, кто жил более рискованной жизнью и потому умер в более молодом возрасте. Быть может, кандидаты, которых мы пригласили в программу, но от которых не получили ответа или получили отказ, совсем не так довольны жизнью и не слишком удачно устроились по сравнению с давшими свое согласие респондентами. Два-три человека, поначалу согласившихся на интервью, были так подавлены и не уверены в себе, что, уже назначив день встречи, извинились и попросили об отмене. Таким образом, те, кто все-таки дал интервью, могли исказить картину за счет своего крепкого физического здоровья и психологического благополучия.

Однако после нескольких лет, в течение которых я постоянно кого-то слушал и что-то читал, я пришел к выводу, что общепринятый стереотип несчастного гения в значительной степени является мифом, который был создан идеологией романтизма и поддерживался за счет отдельных и – надеюсь – нетипичных исторических периодов. Иными словами, если Достоевский и Толстой и демонстрировали несколько более сильное отклонение от нормы, то не столько в силу их творческой деятельности, сколько из-за личных переживаний, вызванных нездоровыми условиями существования российского общества, которое близилось к коллапсу. Если среди американских поэтов и драматургов много тех, кто совершил самоубийство или скончался вследствие пристрастия к наркотикам и алкоголю, повинно в этом не их творческое начало, а мир искусства, который много обещал, мало дал и в конце концов повернул дело так, что девять из десяти творческих людей остались в тени, а то и вовсе были выброшены вон.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Эта книга во многих отношениях является продолжением двух предыдущих – «Поток: Психология оптимального переживания», посвященной условиям, в которых жизнь становится осмысленным и захватывающим занятием, и «Эволюция личности», в которой речь идет о воздействии эволюции на жизнь и жизненный опыт человека. В настоящей работе я описываю и интерпретирую жизнь ряда выдающихся личностей, которые сумели сделать состояние потока перманентной составляющей своей жизни и в то же время способствовали развитию культуры.

Кроме того, эту книгу можно отнести и к современной литературе по креативности. Я хотел бы отметить ряд работ моих коллег, труды которых повлияли на меня и создали контекст для данной книги; к тому же я намереваюсь кратко обрисовать последние веяния в области исследований креативности. Должен особо отметить, что это будет не обзор всех бесчисленных книг на данную тему, а лишь знакомство с активно работающими учеными и научными центрами, которые так или иначе повлияли на формирование моих взглядов на предмет исследования.

Чтобы выстроить у себя – и, надеюсь, у читателя – в сознании четкую картину, начну с создания ментальной карты точек, где в настоящее время ведется активная работа по исследованию креативности. Отсчет начнем с северо-западной части Соединенных Штатов, затем переместимся на юг, восток и север, а после этого перейдем к исследовательским центрам за пределами США.

Я начну этот список с Дина Кейта Симонтона из Калифорнийского университета (Дэвис). Вот уже несколько десятков лет Симонтон изучает креативность с историометрической позиции. Он активнее всех прочих ученых пишет о количественных тенденциях, которые обнаруживают корреляцию с творческими достижениями (например, Simonton, 1984, 1990а).

Часть ранних исследований личности творческих людей – в основном архитекторов и людей искусства – была проведена в Калифорнийском университете (Беркли) Д. У. Маккинноном и его студентами. Работу в этом же направлении продолжил Фрэнк Бэррон, а за ним – Дэвид Гаррингтон в Калифорнийском университете (Санта-Круз) (MacKinnon, 1962; Barron, 1969; Harrington, 1990).

Роберт Альберт и Марк Рунко из Клермон-колледжа (Южная Калифорния) ведут лонгитюдные исследования студентов, которые, предположительно, отличаются креативностью. Рунко, кроме того, является редактором-основателем издания Creativity Research Journal – одного из двух журналов, выпускаемых в данной области (Albert, 1983; Runco, 1994).

Вера Джон-Стейнер из Университета Нью-Мексико проследила за развитием творческих идей, проанализировав записные книжки ученых, и вплотную занялась вопросами сотрудничества в группах, совершивших какие-либо прорывы (John-Steiner, 1985).

Переместимся западнее. Чикагский университет также имеет долгую историю исследования творческих способностей у школьников (Getzels and Jackson, 1962) и людей творческих профессий (Getzels and Csikszentmihalyi, 1976), а в настоящее время ведет работу в ряде различных областей, о чем еще будет рассказано в данной книге.

В Университете штата Мичиган Роберт Рут-Бернстайн и его команда по-прежнему берут интервью у видных ученых, продолжая тем самым сбор данных, начатый Бернисом Эйдусоном в 1958 году (Eiduson, 1962; Root-Bernstein, 1989).

В Университете Карнеги – Меллона Герберт Саймон и его коллеги провели эксперимент с компьютерными программами, которые должны были воспроизводить процессы, идущие в мозгу при творческой деятельности и совершении открытий (Langley, Simon, Bradshaw and Sytkow, 1987; Simon, 1988).

Пол Торренс из Университета Джорджии добивается весьма высоких результатов в своей лаборатории по изучению детской креативности (Torrance, 1962, 1988). В Северной Каролине действует Центр творческого лидерства, использующий накопленный опыт для стимуляции творческого начала в коммерческих и иных организациях.

Говард Грубер из Колумбийского университета (Нью-Йорк) совместно с коллегами продолжает тщательный анализ творческой деятельности отдельных лиц на протяжении всей их жизни (Gruber, 1981; Gruber and Davis, 1988).

Еще севернее, в Буффало (Нью-Йорк), Центр исследования креативности финансирует исследования, обменивается информацией с коммерческими организациями и выпускает Journal of Creative Behaviour, второй из двух журналов в данной области (Isaksen, Dorval and Treffinger, 1994; Parnes, 1967).

Одним из наиболее видных и плодовитых теоретиков и исследователей в области когнитивных процессов (и креативности) человека является Роберт Дж. Стернберг (например, Sternberg, 1986, 1988).

Как нетрудно догадаться, огромное количество ученых, занятых исследованиями креативности, обитают в Бостоне. Первым, разумеется, следует упомянуть Говарда Гарднера из Гарварда – его длительная работа в данной области недавно увенчалась искуснейшим исследованием семи выдающихся умов нашего времени (Gardner, 1988, 1993). Дэвид Перкинс из «Проекта Зеро» длительное время исследовал когнитивные процессы, задействованные при креативном мышлении (Perkins, 1981; Weber and Perkins, 1992). В Гарварде же работает и Тереза Амабиле, активно изучавшая творческое начало в детях, а затем переключившаяся на исследование креативности в коммерческих и иных организациях (Amabile, 1983б, 1990). Затем – Дэвид Фельдман из Университета Тафтса, пионер изучения одаренности, разработавший концепцию сфер в исследованиях когнитивного развития (Фельдман, 1980, 1994).

И наконец, мы завершаем это воображаемое путешествие по Соединенным Штатам Университетом штата Мэн в Ороно, где психолог Колин Мартиндейл использует историографические методы при изучении пиков и спадов креативности в области изящных искусств; его работа аналогична той, которую ведет в Калифорнии Симонтон (Martindale, 1989, 1990).

Если говорить об исследователях за пределами Соединенных Штатов, я бесконечно рад возможности обмениваться идеями с Иштваном Магьяри-Беком из Будапешта, некоторое время утверждавшим, что нам требуется новая дисциплина под названием «креатология», создание которой позволит избежать ныне бытующего и зачастую узколобого и однобокого взгляда на вопрос (Magyari-Beck, 1988, 1994). Взгляды Фаусто Массимини из Миланского университета оказали глубокое влияние на мое понимание культурной эволюции (Massimini, 1993; Massimini, Csikszentmahalyi and Delle Fave, 1988), а также на взгляды по другим вопросам. Роберта Милгрэм из Израиля продолжает психометрическую традицию тестирования креативности, зачинателем которой является Торранс (Milgram, 1990).

Повторюсь: разумеется, все перечисленное – это не более чем верхушка айсберга; я упомянул лишь тех исследователей, кто ведет активную работу в данной области и с кем я знаком лично.

2

По разным оценкам, количество генов человека, совпадающих с генами шимпанзе, составляет от 94 до 99 процентов (Dozier, 1992, Diamond, 1992).

3

Люди отличались креативностью на протяжении всей истории человечества, однако редко это сознавали. Так, например, цивилизация Древнего Египта многие сотни лет опережала все прочие в искусствах и технике, однако господствовавшая в ней идеология делала основной упор на соблюдение традиции. В средневековой Европе было немало святых и философов, которые открывали людям новые аспекты в жизни и мышлении, однако приписывали свои открытия вновь осознанной божьей воле, а не собственному творческому началу. Согласно традиционному христианскому подходу, способность к творению – прерогатива одного только бога, человек же лишь плод творения, сам творить неспособный. Очень мало внимания до недавних пор уделяла креативности и психология. В 1950 году, став президентом Американской ассоциации психологов, Дж. П. Гилфорд посвятил свою инаугурационную лекцию важности изучения креативности в дополнение к интеллекту. По иронии судьбы Гилфорд занялся этой темой потому, что ее изучение финансировало Министерство обороны. Во время Второй мировой войны авиационное командование решило, что для отбора лучших пилотов, способных действовать нестандартно в экстренной ситуации, одних тестов на интеллект мало. Так и получилось, что военные в собственных интересах подтолкнули Гилфорда к исследованию оригинальности и гибкости, а это, в свою очередь, дало толчок изучению креативности на протяжении многих десятилетий (Feldman, 1994, с. 4–7).

4

Я начал изучать креативность в 1962 году, готовя докторскую диссертацию, посвященную творческим процессам в группе студентов, изучающих искусство. В результате было написано большое количество статей и книга «Творческий взгляд», посвященная новым концепциям и методам изучения креативности и особенно «распознаванию проблем» (Getzels and Csikszentmihalyi, 1976). Системный взгляд на креативность я разработал значительно позже, уже в 1988 году, и с тех пор продолжал изучать эту тему при содействии моих студентов и коллег, в особенности Дэвида Фельдмана из Университета Тафтса и Говарда Гарднера из Гарварда (Csikszentmihalyi, 1988; Feldman, Csikszentmihalyi, and Gardner, 1994; Gardner, 1994).

5

Культурная эволюция. Для культурной эволюции креативность – это то же самое, что генетическая мутация в биологической эволюции. К этой идее я впервые пришел, читая эссе Дональда Кэмпбелла, посвященное эволюции знаний (Campbell, 1960). Впервые такой подход продемонстрировал Тейяр де Шарден в спекулятивном, но крайне занимательном труде «Феномен человека» (Teilhard, 1965). Концепция мема как культурного аналога тому, что в биологии называется геном, позаимствована мною из работы Ричарда Доукинса (1976). Эти вопросы подробно освещены в других моих работах (Csikzsentmihalyi, 1993, 1994).

6

В настоящее время разгорается спор об определении креативности – см. выпуск Creativity Research Journal за 1995 год. Темой дискуссии является вопрос о том, нуждается ли идея или продукт в социальном одобрении для того, чтобы считаться креативными, или же достаточно того, что обладатель идеи сам считает ее креативной. Это старый парадокс, который пытался разрешить почти полвека назад Морис Стайн (Stein, 1953), разделивший этот феномен на субъективную и объективную фазы. Однако за все это время вопрос так и не был разрешен окончательно, причем обе стороны приводят серьезные доводы в пользу своей правоты. Сам я предпочел бы рассматривать креативность как субъективный феномен, однако, к сожалению, никакого реального способа это сделать я не вижу. Как бы мы ни ценили личный инсайт и субъективное озарение, мы не можем отличить иллюзию от реальной креативной мысли, если не станем использовать какие-либо критерии – логики, красоты, полезности. А в тот момент, когда возникнет критерий, на сцену выйдет социальная или культурная оценка. Поэтому мне пришлось разработать систематический взгляд на креативность, в рамках которого творческий процесс оказывается вынесен за рамки сознания одного человека.

Я отдаю себе отчет в том, что такой подход идет вразрез с давно и прочно укоренившимися взглядами. Сегодня мы, безусловно, убеждены, что любой человек имеет право на креативность и что, если идея кажется вам интересной и свежей, ее следует считать креативной, даже если с вами никто не согласен. Да простит меня «дух времени», но я все-таки постараюсь объяснить, почему такой подход не слишком эффективен.

7

Многие психологи отмечают тот факт, что всякое намеренное действие требует внимания и что наша способность уделять чему-либо внимание ограниченна (например, Hasher and Zacks, 1979; Kahneman, 1973; Simon, 1969; Treisman and Gelade, 1980). Я считаю, что ограниченность внимания является одним из самых серьезных лимитирующих факторов, влияющих на человеческое поведение и объясняющих массу разнообразных феноменов, начиная с того, почему мы так стремимся к приобретению экономящих нам силы приспособлений, и заканчивая тем, почему мы обижаемся, если наши друзья уделяют нам мало внимания (Csikszentmihalyi, 1978, 1990; Csikszentmihalyi and Csikszentmihalyi, 1988).

8

Творческих людей зачастую считают странными. Среди перечисленных в ходе исследований черт, приписываемых творческим личностям, были такие, как импульсивность, нонконформизм, стремление устанавливать собственные правила, склонность к одиночеству и незнание своих пределов. Наименее типичными для творческой личности были названы такие черты, как практичность, зависимость от окружающих, ответственность, логичность, искренность (McKinnon, 1963; Sternberg, 1985; Westby and Dawson, 1995).

9

Два противоречивых набора указаний. Согласно господствующим до недавнего (35 лет назад) времени ведущим психологическим теориям в рамках бихевиоризма и психоанализа считалось, что человеческое поведение управляется исключительно дефицитными потребностями, например стремлением есть, заниматься сексом и т. д. В последние годы под влиянием таких «гуманистических» психологов, как Абрахам Маслоу и Карл Роджерс, более серьезно стали рассматриваться такие положительные мотивации, как самоуважение и самоактуализация (например, Maslow, 1971; Rogers, 1951). Интересно отметить, что этому переходу немало способствовали исследования лабораторных обезьян и крыс, которые, как выяснилось, равно охотно руководствуются такими мотивациями к выполнению задания, как возможность исследовать, испытывать новые ощущения и получать пищу. В результате этих исследований было выдвинуто предположение о существовании «исследовательской мотивации» и «потребности в компетентности», после чего «дефицитное» объяснение человеческого поведения изменилось (White, 1959). См. также: Csikszentmihalyi (1975, 1990, 1993).

10

Хорошее и краткое описание этой проблемы дал президент Стэнфордского университета Герхардт Каспер в речи, с которой он выступил на промышленном саммите Мирового экономического форума в Стэнфорде 18 сентября 1994 года. «Власти и промышленность все чаще озабочены поиском кратких путей передачи технологии, – сказал он, – вместо этого им следовало бы поддерживать оригинальные исследования первого уровня и инвестировать в сопутствующие образование и обучение… Если мы будем с готовностью принимать посредственность, то только к посредственности это и приведет».

11

Важная роль внеклассной деятельности для стимулирования талантливых подростков и сохранения их мотивации была продемонстрирована недавним лонгитюдным исследованием (Csikszentmihalyi, Rathunde and Whalen, 1993). Городская молодежь зависит от «питательной среды» за пределами школы еще больше, поскольку именно там может испытать ответственность в сочетании со свободой (Heath and McLaughlin, 1993). В своем недавнем исследовании Рут-Бернштайн и др. (Root-Bernstein, Bernstein and Garnier, 1995) показали, что креативные ученые имеют значительно больше интересов и больше занимаются физической и художественной деятельностью (живописью, рисунком, поэзией, прогулками, серфингом, парусным спортом и др.), чем их менее креативные коллеги.

12

Поскольку наши респонденты – люди почтенного возраста, некоторые из них покинули этот мир в промежутке между интервью и выходом этой книги. С нами нет больше Джона Бардина, Кеннета Боулдинга, Джеймса Коулмена, Робертсона Дэвиса, Лайнуса Полинга и Джонаса Солка. Далее я буду писать обо всех респондентах как о ныне живущих, что, безусловно, верно, если учесть, что сделанное ими при жизни надолго будет сохранено в нашей культурной памяти.

13

Круг респондентов, принимавших участие в данном исследовании, ограничен представителями европеоидной расы из Америки, Канады или Европы; представители прочих этнических групп или культур представлены в выборке минимально. Так, например, среди опрошенных есть всего два афроамериканца и один-единственный человек азиатского происхождения. Это могло бы представлять проблему, если бы творческий процесс серьезно изменялся от этноса к этносу. Однако, по моим наблюдениям, это не так; следует лишь учитывать, что доступ к сообществам и сферам, а также действие сообществ и сфер будут варьировать от культуры к культуре так же, как они варьируют в зависимости от эпохи и социального класса в рамках одной и той же культуры. Это вполне совпадает с выводами японского психолога Маруямы (например, Maruyama, 1980), в соответствии с которыми самобытность варьирует в рамках одной культуры значительно сильнее, нежели между несколькими культурами. Если воспользоваться терминами системной модели, о которой пойдет речь в главе 2, можно сказать, что исходный вклад индивида во всех культурах, по-видимому, будет одинаков, в то время как влияние сообщества и сферы будет нести на себе отчетливую печать культуры, в которой происходил творческий процесс. То же самое верно и для гендерных различий: в любой области женщины для получения творческого результата будут использовать те же ментальные процессы, что и мужчины, однако разница в социализации, уровне образования и возможностях, открывающихся перед мужчиной и женщиной в той или иной социальной системе, может повлиять на частоту и характер творческого вклада, совершаемого представителями разных полов.

14

Как нетрудно догадаться, в основу истории о белом вороне и его влиянии на научную эпистемологию легли доводы Карла Поппера, которые пусть и дискредитировали историю науки (хотя сам Поппер никогда к этому не стремился), но по сей день являются непревзойденной логической основой для нее же (Popper, 1959).

15

Готовность верить сказанному респондентами – разумеется, не без определенного и обязательного для ученого-исследователя скептицизма – это мое собственное предубеждение, под влиянием которого я нахожусь при интерпретации данных. Слово «предубеждение», обычно имеющее пейоративную коннотацию, здесь используется в значении, предложенном философом Юргеном Хабермасом, утверждавшим, что ни один человек на свете не может быть свободен от предубеждений. Однако если мы не станем чураться рассуждения, то сможем до некоторой степени преодолеть предвзятость, следующую из наших предубеждений (Habermas, 1970; Robinson, 1988).

В Викторианскую эпоху, характеризовавшуюся пышным расцветом оптимизма, было широко распространено мнение – или предубеждение – о том, что человек если и не совершенен, то по крайней мере уже далеко продвинулся на пути к совершенству. Напротив, такие влиятельные мыслители и критики, как Маркс и Фрейд, доказывали, что человек исполнен эгоистических и иррациональных побуждений и склонен к отрицанию. Этот взгляд получил широкое распространение и был отточен социобиологией, бихевиоризмом и прочими «измами». Правдоподобия подобным теориям прибавила их пессимистичность, вполне уместная в столетие бессмысленного зла, войн и борьбы идеологий. Предубеждение, под влияние которого подпала наша культура, сегодня развернулось на 180 градусов и внушает нам, что человек всегда находится в поисках выгоды, не отличается рациональностью и не заслуживает доверия.

Сам я считаю, что ни одна из этих позиций не является полезной. Чтобы примирить противоположности, мы должны признать, что наше поведение в значительной степени зависит от древних генетических инструкций, формировавшихся в целях самозащиты и самовоспроизведения, а также от более новых культурных инструкций, которые мы послушно усваиваем из окружающей нас культуры. В то же время нельзя отрицать, что появляющиеся со временем новые мемы или идеи – например, концепция гуманности, демократии, ненасильственного поведения – могут ставить (и ставят) перед нами новые цели. Я придерживаюсь того предубеждения, что свойственная человеку сравнительная гибкость и способность к адаптации – она же креативность – помогает нам избегать общепринятого на данный момент редукционистского и пессимистического объяснения человеческого поведения и питать надежду на развитие и совершенствование человечества.

16

Обсуждается Ханной Арендт (Hannah Arendt, 1956) в работе, содержащей много других мудрых наблюдений.