Тайны Русской Империи

Помня о всевозможных бунтарях, разрушителях, революционерах и прочих безусловно «прогрессивных» людях, мы почему-то никогда не вспоминаем о настоящих мучениках, от этих кровавых героев, – законопослушных или верноподданных гражданах. Где и когда можно было слышать добрые слова в адрес исполнивших свой долг 14 декабря, – таких, как знаменитый генерал граф Милорадович51[1], убитый Каховским выстрелом сзади и доколотый князем Оболенским штыком; о жестоко раненых генералах Шеншине, Фредериксе, Стюрлере, полковнике Хвощинском, конногвардейцах (например, ротмистр Велио потерял руку), гренадерах и других солдат потерявших жизнь или здоровье, только потому, что «сто прапорщиков хотят переменить весь государственный быт России»52[2].

Вот настоящие мученики долга, исполнившие до конца взятые с присягой на себя ответственность и гражданские обязанности.

Декабристы зная, что наказание, в случае неудачи, будет суровое повели за собой соблазнив «малых сих», солдат, не способных разобраться, во что их втянули обманом53[1].

И это подставление под наказание нескольких тысяч человек из народа преподносится до сих пор как деяние, совершенное «ради народа», ради его «освобождения».

«Интеллигенция, – писал русский поэт и критик Н.М. Соколов, – …в глубине души вполне разделяет мысль Вольтера: «народ всегда останется глуп и невежественен: это скот, которому нужно лишь ярмо, кнут да сено». За время своего увлечения народом, «интеллигенция» пыталась забить его в тяжелое ярмо, обуздать его хлестким кнутом и несла ему самое скверное сено»54[1].

Многие либеральные и советские исследователи писали и пишут о смелости, храбрости тех или иных декабристов. Все это в некоторых из них присутствовало, но эти качества имеют положительную ценность тогда, когда прикладываются к положительным задачам и целям. Ведь никто не будет оспаривать, что бывают смелыми, храбрыми и разбойники, и уголовники, и воры, и убийцы. Революционная смелость всегда безрассудна и плод ее всегда разрушителен.

Часто любят поговорить и о том, что некоторые декабристы были храбрыми офицерами во время Отечественной войны. Современники не придавали этому особого значения. Вдовствующая Императрица Мария Федоровна, например, писала графу Кочубею: «Сами начальники бунта не имеют, по своим прежним заслугам, особенного значения; есть между ними люди, которые хорошо служили, но, благодаря Бога, храбрость у нас в России – наследственная доблесть среди наших военных. Во всяком случае, тяжко, что они своим преступлением запятнали свое звание офицера и дурным поведением повергли в отчаяние своих родителей и жен»55[1].

В случае с декабристами их положительные качества (как офицеров и как людей), значительно обесцениваются ввиду ими совершенного. Свои профессиональные военные навыки декабристы употребили на вооруженное восстание против законной власти, а свои человеческие силы, как людей культурных и образованных, они потратили на подстрекательство солдат и вербовку новых заговорщиков.

Особенно неприглядно выглядят поведение некоторых декабристов: Пестеля (поровшего солдат для возбуждения недовольства против правительства56[1], стремившегося самого и подстрекавшего других к цареубийству и убийству всех членов Императорской Фамилии на всей территории Российской Империи), князя Волконского (перлюстрирующего для защиты своего масонского «брата» письма, адресованные начальству), князя Трубецкого «Диктатора» (трусость которого во время восстания столь же отвратительна, как и желание оправдаться в своих мемуарах57[2]), Каховского (смертельно ранившего графа Милорадовича, стрелявшего в Великого Князя Михаила Павловича и намеревавшегося убить и других верных долгу), князя Щепкина-Ростовского (ранившего своего бригадного командира генерала Шеншина, полкового командира генерала Фредерикса, полковника своего полка Хвощинского, и нескольких других солдат), князя Оболенского (тяжело ранившего Стюрлера и поразившего штыком сзади графа Милорадовича)…

Но были в дворянской среде люди и другого склада мышления, видевшие несколько далее декабристов. Яков Иванович Ростовцев 4-й, заявивший письмом от 12 декабря 1825 года о заговоре Императору Николаю I, писал ранее заговорщикам: «Ваши действия будут сигналом к разрушению государства. Отпадет Польша, Литва, Финляндия, Бесарабия, Грузия и начнется гражданская война. Европа исключит имя России из числа великих держав и отнесет ее к Азии»58[1].

Мысли прямо-таки прорекающие будущее, что особенно стало понятно при чтении их в конце XX столетия, после всей истории удавшейся революции 1917 года, которая все описанное совершила в точности. А ведь все это, если бы не Император Николай I, могло свершиться на сто лет ранее…

Что такой погром, как в XX столетии, мог совершиться в случае декабристского успеха, видно уже из «Русской Правды» Пестеля, где тот намечает два начала для руководства страной: правила народности и правила благоустройства. По первому он собирался отделить от Российской Империи все народы, пользовавшиеся когда-либо политической самостоятельностью59[1]. А это как раз все те же Польша (причем с малорусскими и белорусскими землями, которые отошли к России по разделам Речи Посполитой, в XVIII в.), Литва, Финляндия, Бесарабия, Грузия, перечисляемые в предостережении Я.И. Ростовцева. Трудно сказать собирался ли Пестель «дать волю» кому-нибудь еще, но и без того ясно, что погром Империи был бы равносилен большевицкому.

Пестеля вообще легко представить в роли Троцкого, а скажем князя Щепкина-Ростовского (наиболее кроваво прославившегося в декабризме) на месте Дзержинского. Типы очень близкие по своей жестоковыйности.

Лучший поэт XIX столетия – Пушкин легко мог бы повторить судьбу лучшего поэта XX века – Гумилева и быть расстрелянным; другие классики русской литературы и науки девятнадцатого века Жуковский, Вяземский, Карамзин, С. Аксаков, Погодин, Шевырев могли быть или расстреляны, или вытеснены в эмиграцию, как это было после семнадцатого года с Буниным, Куприным, Шмелевым, Кондаковым, И. Ильиным и т. д.

По всей видимости, не было бы в истории нашей культуры уже ни славянофилов, ни Лермонтова, ни Достоевского, ни обоих графов Л. Толстых, ни Тютчева, ни Лескова, ни Островского, ни Тургенева, ни Данилевского, ни Леонтьева, ни прочих деятелей культуры XIX и XX веков. Оставалось бы нам «наслаждаться» всевозможной декабристской посредственность: в поэзии – Рылеевым и Кюхельбекером, в прозе – легковесными повестями Бестужева-Марлинского, да наподобие «многотомий» Ленина да Маркса с Энгельсом читать скучнейшие «многотомья» всевозможных декабристов-«мыслителей» навроде Пестеля и Муравьева.…

Пестель в «Наказе» предполагал создать в России после переворота жесточайшее полицейское государство. «Правительство-Провидения» должно было, по мысли его автора, направлять всех «по пути добродетели» при постоянном содействии «приказа благочиния» (учреждения, по описанию его способов действия и целей, очень похожего на ЧК времен другой диктатуры – диктатуры пролетариата), следившего за гражданами. Но «приказ благочиния» не является единственной «полицейской» структурой в декабристском обществе Пестеля, – стране всеобщей «свободы, равенства и братства». По мысли Пестеля над «приказом благочиния» должна существовать еще более властная институция – «Высшее благочиние», организованное самим диктатором декабристского правительства. Главная обязанность этой тайной (как бы даже не существующей для всех остальных граждан) организации была бы охрана правительства декабристов. Агенты-чиновники «Высшего благочиния» – не известны никому, кроме диктатора и его приближенных. Они следили бы за разными течениями мысли в обществе, противодействовали враждебным учениям, боролись с заговорами и предотвращали бунты против декабристского правительства.

По Пестелю «тайные розыски или шпионство суть… не только позволительное и законное, но даже надежнейшее и почти, можно сказать, единственное средство, коим Высшее благочиние поставляется в возможность» охранять правительство и государство60[1].

Причем, число нужных жандармов для декабристского государства, высчитанное (еще в 1823 году) любителем точных цифр Пестелем, равнялось 112.900.61[1]

И после таких декабристских планов, мы второе столетие слышим проклятия в адрес III отделения канцелярии Его Императорского Величества (его численность при Императоре Николае Павловиче составляла от 16 до 40 чиновников), которое не идет ни в какое сравнение с планируемыми «приказом благочиния» и «Высшим благочинием» по тотальности слежки за гражданами и по широте ставимых задач сыска.

Столь же печальная участь, а, скорее всего, и еще более страшная, постигла бы Православную Церковь в России. Декабристы «жили, – писал протоиерей, профессор Т.И. Буткевич, – атеистическими идеями тогдашней Франции; легкомысленно относились к христианству; религию считали делом невежества и умственной косности; а Православную Церковь, которая будто бы освящала крепостничество, они просто ненавидели, – и вели борьбу с ней, до совершенного уничтожения ее, даже ставили своей целью наравне с борьбой противуправительственной. Известна революционная песня, сочиненная Рылеевым, которую обязательно пели заговорщики в конце каждого из своих заседаний и в которой предназначался «первый нож – на бояр, на вельмож, второй нож – на попов, на святош»62[1].

При этом совершенно ясно, что Оптину (как и другие известнейшие православные русские монастыри) разорили бы на сто лет ранее и убили бы ее старчество в самом зародыше, а такие монахи как преподобный Серафим Саровский или Святитель Филарет Московский открыли бы сонм Новомучеников уже в XIX столетии…

Руководители восстания имели мало надежды на успех. Так, сам Рылеев, по воспоминаниям барона Розена (поручик л.-гв. Финлянского полка), говорил: «Да, мало видов на успех, но все-таки надо, все-таки надо начать; начало и пример принесут пользу»63[1]; о том же пишет и Н.А. Бестужев: «Рылеев всегда говаривал: «Предвижу, что не будет успеха, но потрясение необходимо, тактика революций заключается в одном слове – дерзай, и ежели это будет несчастливо, мы своей неудачей научим других»64[2].

И все же, несмотря ни на что, декабристские лидеры кинули в водоворот восстания тысячи безгласных солдат. Накануне восстания Пестель «ярко» выразил смысл отношения декабристов к народу: «Масса, – говорил он, – есть ни что, она есть то, что захотят из нее сделать индивиды».

Потрясает своей откровенностью рассказ Н.А. Бестужева о том, как готовилось выступление, когда стало известно о смерти Императора Александра I: «…Рылеев, брат Александр и я, …решились все трое идти ночью по городу, останавливать каждого солдата, останавливаться у каждого часового и передавать им словесно, что их обманули, не показав завещания покойного Царя, по которому дана свобода крестьянам и убавлена до 15 лет солдатская служба. Это положено было рассказывать, чтобы приготовить дух войска, для всякого случая, могшего представиться впоследствии… Нельзя представить жадности, с какой слушали солдаты; нельзя изъяснить быстроты, с какой разнеслись наши слова по войскам; на другой день такой же обход по городу удостоверил нас в этом»65[1].

К этому обману солдат есть еще одно немаловажное дополнение. Оказывается, агитация была не столь проста, как кажется с первого взгляда. Это было не простое подстрекательство. В записках Трубецкого есть следующие слова: «Солдаты гвардейских полков… не ожидали никакой перемены в престолонаследии; они с уверенностью ожидали приезда Императора, которому присягнули (то есть Константину – прим. М.С.). Подсылаемые в полки люди с распущением слуха о возможности отречения Константина были солдатами худо приняты. Разведывание, произведенное офицерами, принадлежащими к Тайному обществу или содействовавшими ему, убедило их, что только изустное объявление Константина, что он передает брату Престол, может уверить их в истине отречения его… План действия был основан на упорстве солдат остаться верными Императору, которому присягнули, в чем общество и не ошиблось»66[1].

Свидетельство говорит, что первым действием декабристов было внедрение в солдатскую среду ложных слухов о Манифесте покойного Александра I, якобы скрытого от солдат. Затем декабристы провоцировали солдат на возбуждение, распространяя слух о повторной присяге, присяге другому Императору и отречении Константина. Это было опережением реальных действий правительства и подготовкой отрицательной реакции у солдат на нее, что представляет из себя уже двойной провокационный обман. Одно и то же общество ведет пропаганду и в сторону слухов о возможном отречении Константина, зондируя почву будущего действия правительства, одновременно подстрекая не подчиниться ему, и параллельно всему этому еще муссирует миф о скрытии новым правительством посмертного Манифеста Александра Павловича. Сначала вызвали слухи о возможном отречении Константина, а затем заставили солдат защищать Константина и его «жену Конституцию» для своих целей. Так, например, М. Бестужев и князь Щепкин-Ростовский обманули солдат в Московском полку, говоря, что Константин Павлович, которому солдаты уже присягнули, как Императору, и Великий Князь Михаил Павлович арестованы и находятся в цепях и что, солдат якобы собираются силой заставить присягать вторично67[1].

Откуда же знали декабристы об отречении Константина, когда это было государственной тайной? Наиболее вероятной здесь, мне кажется, была «линия подозрения» Государственного Совета, всплывавшая и в расследовании властей, и в воспоминаниях некоторых декабристов, где пишется, без обозначения фамилий, о поддержке некоторых членов Государственного Совета действий декабристов. А в Государственном Совете знали о существовании отречения Константина.

Столь же мало щепетильными в вопросах честности, были декабристы и в отношении к своим товарищам по заговору. Так, Оболенскому и Рылееву было известно еще до выступления, что об их заговоре известно правительству через письмо к Императору Ростовцева. Он сам, желая остановить декабристов, отговорить от выступления сказал, что доложил Государю о готовящемся действии. Несмотря на это, и Рылеев, и Оболенский, и Бестужев решили скрыть от своих товарищей провал заговора (Ростовцев принес Оболенскому копию письма к Николаю Павловичу) и всячески продолжали (не надеясь на успех!) распалять молодых офицеров Северного общества и убеждать своих товарищей произвести военное выступление.

Жрецы декабризма требовали во что бы то ни стало кровавой жертвы во имя революции и от своих товарищей, не знавших, что о заговоре уже известно властям, и от солдат, полностью сбитых с толку и цинично обманутых игрой на их верноподданнических чувствах.

Декабристы лгали всем, даже тому же Ростовцеву, рассказавшему Императору о готовящемся заговоре (он не назвал ни одной фамилии). 13 декабря, возвращаясь с решающего совещания от Рылеева, где вопрос о выступлении был окончательно решен, Оболенский зашел к Ростовцеву и сказал ему следующее: «Так, милый друг, мы хотели действовать, но увидели свою безрассудность! Благодарю тебя, ты нас спас»68[1].

Южное общество в своих действиях так же не обошлось без самой низкой лжи и подлога. Подняв Черниговский полк (без трех рот) на бунт, С.И. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин составили подложный катехизис и заставили священника прочитать его солдатам, призывая не служить Императору…

До сих пор единодушное одобрение либеральной и социальной интеллигенции декабризма одурманивает своей тотальность, но этот туман рассеивают многие действительно великие люди России.

«Сей день бедственный для России, – пишет князь Вяземский, – и эпоха кровавая им ознаменованная, были страшным судом для дел, мнений и помышлений для настоящих и давно прошедших»69[1].

«Вот нелепая трагедия наших безумных либералистов, – с горечью восклицал Карамзин. – Дай Бог, чтобы истинных злодеев нашлось между ними не так много. Солдаты были только жертвой обмана. Иногда прекрасный день начинается бурею. Да будет так и в новом царствовании!»70[1]

«Бог спас нас 14 декабря от великой беды; это стоило нашествия французов: в обоих случаях вижу блеск луча, как бы неземного»71[1].

«Провидение омрачило умы людей буйных, и они решились в порыве своего безумия на предприятие столь же пагубное, как и несбыточное. Отдать государство власти неизвестной. Свергнув законную. Обманутые солдаты и чернь покорились мятежникам, предполагая, что они вооружаются против Государя незаконного и, что новый Император есть похититель Престола старшего своего брата Константина. В сие ужасное время всеобщего смятения, когда решительные действия могли бы иметь успех самый верный, Бог Милосердный погрузил действовавших в какое-то странное недоумение и неизъяснимую нерешительность72[1]: они, сделав каре у Сената, несколько часов находились в совершенном бездействии, а правительство успело между тем принять против них меры. Ужасно вообразить, что бы они могли сделать в сии часы роковые. Но Бог заметил нас, и Россия в сей день спасена от такого действия, которое, если не разрушило бы, то, конечно, истерзало бы ее»73[2].

Не менее критично воспринимал декабристское движение и крупнейший русский историк XIX столетия Сергей Михайлович Соловьев. Он писал о тех временах: «Крайне небольшое число образованных и то большей частью поверхностно, с постоянным обращением внимания на Запад, на чужое; все сочувствие – туда, к Западу… у себя в России нет ничего, где бы можно было действовать тою действительностью, которую привыкли видеть на Западе… Отсюда же этим образованным, мыслящим людям Россия представлялась «tabula rasa», на которой можно было начертать все, что угодно… дело… наших декабристов было произведением незрелости русского общества»74[1].

Одной из крупнейших исследователей связи декабризма и масонства была графиня Софья Дмитриевна Толь, урожденная графиня Толстая – автор книги «Масонское действо». Она родилась, скорее всего, в 1860 году, в семье знаменитого русского консервативного государственного деятеля графа Дмитрия Андреевича Толстого и графини Софьи Дмитриевны, урожденной Бибиковой.

Ее отец, граф Д. А. Толстой (1823-1889) был личностью очень яркой и знаковой для своего времени. Окончивши, как А. С. Пушкин, Н. Я. Данилевский, князь А. М. Горчаков и другие русские знаменитости, Александровский (Царскосельский) лицей, он был первым по списку с золотой медалью, человеком широко образованным – ученым и архивистом75[1].

В нем сочетались весьма редкие качества – академический склад ума и неутомимая практическая энергия в достижении поставленной цели. Каждый пост, занимаемый этим человеком, кроме практической службы рождал в нем и интерес историка. Его служебная деятельность всегда шла параллельно с ученой, всякая бюрократическая работа приводила у него ко всему прочему еще и к написанию научных сочинений. Так в 1848 году по Высочайшему повелению на него было возложено составление истории иностранных исповеданий в России, при этом он дослужился до вице-директора департамента духовных дел иностранных исповеданий (1851) и написал книгу «La Catholicisme Romain en Russie», за которую он был возведен Лейпцигским университетом в звание доктора философии.

Назначение его обер-прокурором Св. Синода в 1865 и министром народного просвещения в 1866, при стольких талантах, кажутся делом глубоко оправданным. На этих должностях он оставался до 1880 года, когда во власти попытались уступками смягчить ожесточение народовольческого террора и снять напряжение конституционного давления либерального общества. Итог этой политики – Цареубийство 1 марта 1881 года. Оно внесло отрезвление в правящие верхи и граф снова стал министром, только теперь уже министром внутренних дел, и одновременно, назначен президентом Академии Наук. О его удивительной добросовестности и знании порученного ему дела ходили легенды. Рассказывали, что когда он вводил устав классических гимназий, то брал уроки греческого языка, дабы знать самому то, что вводит.

Дочь графа Д. А. Толстого, графиня Софья Дмитриевна Толь76[1], унаследовала от знаменитого отца аналитический ум, любовь к истории, строго монархические убеждения и человеческую основательность. Раз взявшись за дело исследования роли масонства в истории России и Европы, она посвятила ему всю свою жизнь. Графиня С. Д. Толь умерла в 1917 году, но как именно и своей ли смертью – это не известно…

Вышедшая в 1914 году книга графини С. Д. Толь «Масонское действо», подверглась сразу же критиканскому обстрелу из самых тяжелых «освободительных» орудий. Рецензию в журнале «Голосе минувшего» написал сам Семевский, – один из ученейших и уважаемых в либеральных кругах «адвокатов-апологетов» декабризма77[1].

Возмущению его не было предела, так как книгой была затронута самая сердцевина общедемократического социального мифа о борьбе за свободу.

Рецензент книги в очередной раз обдал исследователей масонства грубой бранью, сконцентрированной в данном случае на графине Толь: «Она просто больной человек, – писал, срываясь в истерику Семевский, – страдающий особой болезнью – масонофобией. Пусть психиатры обратят внимание на эту болезнь, проявление которой можно найти и у некоторых других лиц: быть может, окажется, что это один из видов мании преследования»78[1].

Подобный «разбор» исследования, с фразами типа «бред тяжело больного» (С. 293), «просто галлюцинация тяжело больной» (С. 293), говорят лишь о сильнейшем раздражении не способного совладать с собой человека, и даже не пытающегося привести какие-либо аргументы против утверждаемых в книге.

Небезызвестный Л.А. Тихомиров как-то вспоминал о теоретике анархизма Кропоткине, который всегда жутко сердился, когда с ним спорили о его доктрине анархизма. «Ему субъективно, – писал Л.А. Тихомиров, – его химера кажется такой прекрасной, такой ясной, такой аксиомой, что и доказывать нечего. А возражения указывают (на) неосуществимость этой химеры, и защитить ее никакими доказательствами нельзя. Вот он и сердится за свою святыню, и даже может быть подозревает, что противник нарочно прикидывается не понимающим такой простой вещи. Говорят, сумасшедшие всегда сердятся, когда их понуждают объяснить свой «пунктик». Такое впечатление произвел на меня и Кропоткин, в своих других отношениях умный и проницательный»79[1].

Совершенно подобное же ощущение складывается, когда читаешь Семевского, который так уверен в непреложности и величии своей «святыни» – декабризма (революционно-демократического «пунктика» очень многих «освободителей народа»), что невольно задаешься вопросом, а нет ли другой болезни (гораздо более социально опасной и разрушительной) – революциофилии или филолиберализма, – болезни эпидемической, повальной при которой к психиатрам обращаться совершенно бесполезно из-за страшной ее агрессивности, но которая излечивается либо тем, чем лечил ее Император Николай Павлович, решившийся на крайние меры и приказавший выкатить на Сенатскую площадь орудия, либо универсальным историческим принципом «гад гада пожрет», то есть дать возможность «пунктику» реализоваться в жизни и, тем самым, погубить большинство своих носителей, неминуемо начинающих «чистить свои ряды».

II.3. «Православие, Самодержавие, Народность». Империя и консерваторы

«Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой».

История развития русской консервативной мысли. В ответ на «идеи 1789 года», на всевозможное вольнодумство, масонство и безбожие Империя реагировала стихийным охранительством своих традиционных устоев: Православной Церкви, Самодержавного Царства и господства русской народности». Противясь революционному разрушению, начинало выкристаллизовываться консервативное мировоззрение, требовавшее от правительства российского более «мудрости хранительной, нежели творческой», по словам Н.М. Карамзина.

Слово консерватизм произошло от французского слова «conservatisme» и от латинского «conservo», что значит охраняю, сохраняю. Консерватизм как система взглядов отстаивает и охраняет традиционный церковный, государственный и общественный порядок, в противоположность либерализму требующему прогрессивных модернизаций и реформ.

Как определенный исторический термин консерватизм генетически связан с французской революцией 1789 года, как религиозно-философская и политическая реакция на нее (Берк, де Местр, Шатобриан).

В области политики для консерватизма характерен призыв к укреплению церковного влияния в обществе, единоличности и централизованности Верховной власти, усилению мощи государства и дееспособности армии, и, соответственно, противодействие секуляризации общества, чрезмерному расширению самоуправления, пропаганде пацифизма и демократического принципа власти.

Не разделяя либеральной теории прогресса, консерватизм сохраняет традицию, в которой прошлое не умирает, а консервируется для настоящего; прошедшее не исчезает без следа, а хранится для настоящего и для будущего в народных традициях.

Настоящее для консерватизма имеет ценность только если оно внося в жизнь новое творчество, соотносится с традицией, прошлым. Творчество настоящего признается консерватизмом если оно творится не из ничего, а из самой традиции, из прошлого и тем самым становится не беспочвенным новым, а глубоко связанным с вековой традицией. Консерватизм – это устойчивость общества и государства во время социальных бурь, внутренняя защита государственного и общественного организма от разрушительных тенденций.