Чёрная Волга

— Почему вы молчали тридцать семь лет? — хрипло спросил он.

— Потому что окно можно закрыть шторой. Можно переехать в другой район. Можно сменить завод. Но если твой ребенок ходит в школу… — она не договорила, махнув рукой. — Инна просила тебе не рассказывать. Боялась, что ты заберешь Лену насовсем, а она лишится алиментов. Дура баба. Деньги ей важнее, чем метки на карте.

А я старая. Мне терять нечего. Кроме внучки.

Она вдруг перегнулась через стол и цепкими птичьими пальцами схватила Игоря за запястье. Хватка оказалась железной.

— Обещай мне, — зашептала она, приблизив свое лицо вплотную к его. От нее пахло мятными таблетками от сердца и пылью. — Обещай, что не будешь героем. Героев эта машина любит больше всего. Тех, кто лезет разбираться. Кто ищет правду. Правда для нее — как смазка для шестеренок. Обещай, что если увидишь ее снова возле Лены — ты побежишь. Бросишь портфель, бросишь гордость, схватишь девочку в охапку и побежишь так, как на твоем ЗИЛе никогда не ездили. Понял меня? Просто беги.

Игорь посмотрел на руку тещи. Суставы пальцев деформированы полиартритом, ногти коротко стрижены и покрыты желтизной никотина. Обычная старческая рука. Но сила, с которой она держала его, была нечеловеческой. Это был страх, кристаллизовавшийся в мышцах. Страх плотнее стали.

— Я понял, — сказал он, осторожно высвобождая запястье. — Я куплю новые замки.

Два оборота. И цепь. Железную.

— Цепь перекусывается болторезом, — отрезала Марина Эдуардовна. — Лучше сделай себе свинцовую трубку. Хорошую, дюймовую. И держи под ванной. Когда придут за ней, бей первым. Бей по стеклам. Им нужен товар целым, они трусы.

Испугаешь — отступят.

Она начала собирать бумаги со стола. Ловко, привычно, словно проверяла тетради нерадивых учеников. Калька свернулась в трубочку, карта скрылась в ящике, газета отправилась в стопку макулатуры.

— Ужинать будем? — спросила она совершенно другим, обыденным голосом. — Гречка осталась, разогреть?

Игорь встал. Комната слегка качнулась перед глазами, пришлось опереться рукой о край шкафа. Мир разделился на две неравные части. В первой оставались чертежи подвесок, нормы расхода металла, планы на выходные и алименты бывшей жене. Во второй была свинцовая трубка под ванной, секретные линии метро, проходящие прямо под полом спальни его дочери, и абсолютно чистые чёрные машины, которые ошибаются этажами.

— Спасибо, — сказал он. — За информацию. Мы справимся. Я инженер. Я умею решать задачи с недостатком данных. Нужно просто найти константу.

— Константа одна, — глухо отозвалась теща из кухни, гремя тарелками. — Они всегда приходят в дождь. Или когда начинает темнеть. Свет режет им глаза. Настоящий свет, понимаешь? Не электрический. Поэтому днем они прячутся в тени арок. Запиши это в свой блокнот, проектировщик.

Хлопнула дверца холодильника. Запахло солеными огурцами. Обычный вечер обычной советской семьи.

Только выйдя на лестничную клетку и начав спускаться вниз, Игорь сунул руку в карман пальто. Блокнота там не было. Должно быть, забыл на столе у тещи. Впрочем, записывать константу нужды уже не было. Он запомнил ее навсегда: они боятся настоящего света.

Глава 3. Допуск на холод

Понедельник в штамповочном цехе номер четыре всегда пах одинаково: озоном от работающих сварочных аппаратов, горячей стружкой и сладковатой гарью сгоревшего машинного масла. Для Игоря Савина этот запах был синонимом нормальности. Здесь всё подчинялось законам термодинамики и сопромата. Если пресс выдавал брак — виноват был перекос штампа или усталость металла, а не происки империалистов. Игорь стоял у своего кульмана. Огромный наклонный стол занимал половину его кабинета-конуры, отделенного от общего гула цеха тонкой перегородкой из ДВП. Перед ним лежал чертеж задней подвески новой малолитражки. Задача была нетривиальной: нужно было усилить кронштейн продольной тяги, сэкономив при этом три килограмма высокопрочной стали для годового плана экономии ресурсов.

Он водил рейсфедером по кальке, выверяя угол наклона рычага. Рука двигалась механически. В голове вместо эпюр напряжений крутились вчерашние слова Марины Эдуардовны: «Они боятся настоящего света». Какого именно? Инфракрасного?

Ультрафиолетового? Спектра поглощения черного лака «Волги»? Он пытался перевести мистику в цифры, но числа рассыпались.

— Савин! К телефону. Первая линия, внутренний.

Голос секретарши начальника производства Верочки раздался из-за перегородки так неожиданно, что Игорь вздрогнул, оставив на чертеже жирную кляксу китайской туши.

— Кто?

— Николай Иваныч. По-быстрому только, он там… не один.

Игорь положил рейсфедер в ванночку с керосином и пошел к аппарату. Тяжелая эбонитовая трубка висела на витом шнуре. Он поднес ее к уху.

— Слушаю, Николай Иванович.

Вместо густого баса начальника производства в трубке послышалось тяжелое, прерывистое дыхание. Кто-то громко глотал слюну.

— Игорь… — голос Николая Ивановича звучал так, будто начальник цеха говорил, не разжимая зубов. — Зайди ко мне. Кабинет открыт.

Связь оборвалась короткими гудками.

Николай Иванович Шубин руководил сборочным цехом двадцать лет. Это был гранитный монумент советского хозяйственника: лысина, переходящая в мощный затылок, руки размером с совковые лопаты и привычка решать любые вопросы ударом кулака по столу. За двадцать лет Игорь видел его пьяным дважды: на похоронах Брежнева и когда жена рожала второго сына. Оба раза это были контролируемые сто граммов коньяка для снятия стресса.

Но сейчас, судя по голосу, Николаю Ивановичу требовалось нечто большее, чем сто граммов.

Игорь набросил на плечи халат поверх пиджака — правила техники безопасности в административном крыле соблюдались строго — и вышел в цех.

Грохот здесь стоял такой, что вибрировали зубы. Сорокапятитонный пресс-автомат ритмично плющил листы металла, превращая их в днища кузовов. Каждое падение многотонной плиты отдавалось в грудине низким гулом. Рабочие в брезентовых робах, защитных очках и беретах казались армией одинаковых насекомых.

Кабинет начальника цеха находился на антресоли, над конвейером. Лестница сварена из арматуры, перила отполированы до блеска тысячами замасленных ладоней. Дверь в кабинет Николая Ивановича действительно была приоткрыта. Из щели тянуло сквозняком и тяжелым запахом этилового спирта. Не дорогого коньяка, а самой дешевой водки из «сельпо», настоянной на дубовой коре.

Игорь постучал костяшками пальцев о косяк.

— Можно?

Ответа не последовало.

Николай Иванович сидел за своим столом, уронив голову на скрещенные руки. Между локтями стояла початая бутылка «Столичной» и граненый стакан, на дне которого плескалось немного мутной жидкости. Рядом лежала мятая пачка «Беломорканала».

Начальник не спал — его широкие плечи мелко тряслись.

На стене за его спиной висел обязательный портрет Дзержинского, засиженный мухами, и вымпел победителя соцсоревнования. Под вымпелом, на специальной полочке, стояли почетные грамоты в рамках под оргстеклом. А рядом с ними… Игорь замер на пороге. Его мозг зафиксировал аномалию раньше, чем глаза успели сфокусироваться.

Рядом с фотографиями ударников труда, прислоненная прямо к графину с водой, стояла деталь, которой там быть не могло. Хромированная эмблема с решетки радиатора ГАЗ-24. Та самая звезда.

Она была ледяной.

Игорь почувствовал это кожей лица с расстояния трех метров. От хромированного пластика исходил физически ощутимый минус. В кабинете было градусов двадцать пять тепла от батареи центрального отопления. На стеклах графики выполнения плана конденсат собирался в капли. Но вокруг эмблемы стекло оставалось прозрачным. Оно запотело везде, кроме идеального круга диаметром десять сантиметров вокруг значка. Морозный узор расходился от него тонкими иглами, как на окне деревенской избы в крещенские морозы.

— Садись, — не поднимая головы, прохрипел Николай Иванович. Голос шел откуда-то из глубины грудной клетки. — Чего встал? Замерзнешь.

— Николай Иваныч, вам плохо? Скорую вызвать? Я Верочку пошлю… — Не надо скорую, — начальник цеха медленно поднял лицо.

То, что увидел Игорь, напугало его больше, чем чёрная машина во дворе. Лицо Николая Ивановича потеряло свою гранитную монументальность. Щеки обвисли серыми складками, под глазами залегли фиолетовые тени, каких не бывает после обычного запоя. Губы были синими.

Но страшнее всего были глаза. Зрачки превратились в две неподвижные точки.

Начальник смотрел сквозь Игоря, куда-то в стену, где обои пузырились от сырости. — Они ошиблись этажом, — сказал Николай Иванович фразу, которую вчера вечером произносила Марина Эдуардовна. Слово в слово. Тем же глухим, мертвым шепотом.

— Перепутали окна. Я шторы задвинул. Они постояли и уехали.

— Кто они? — спросил Игорь, делая шаг вперед. Нужно было действовать по инструкции. При обмороке обеспечить приток воздуха, расстегнуть воротник. — Сын мой, — Николай Иванович потянулся к бутылке трясущейся рукой, промахнулся мимо стакана и плеснул водку на столешницу. — Пашка. Десять лет ему. Сказал, пойдет в кино на утренний сеанс. «Ну, погоди!». Деньги я ему дал. Три рубля новыми. Сам проводил до лифта. Нажал кнопку. Двери закрылись. Кабина пошла вниз. Я еще крикнул ему: шапку надень, балбес! И все.

Начальник цеха начал смеяться. Тихо, дребезжаще, раскачиваясь на стуле. Смех перемежался со всхлипами.

— Знаешь, сколько этажей в нашем доме, Савин? Девять. Лифт идет сорок секунд. Я спустился пешком через минуту. Выбежал на улицу. Двор пустой. Воскресенье утро. Только бабка Фрося с первого подъезда коврики выбивает. Говорит: садилась какая-то баржа черная во двор минут пять назад. Гудела тихо. Стекла черные. Уехала быстро. Куда уехал, спрашиваю? А она крестится. Черти, говорит, за инженером приехали. Она меня чертями назвала, Савин!

Николай Иванович вдруг схватил со стола ту самую ледяную эмблему и швырнул её в Игоря. Игорь машинально поймал тяжелый кусок металла. Холод обжег ладони даже сквозь ткань халата. Температура детали была ниже нуля, металл должен был примерзнуть к коже, но этого не произошло. Холод был сухим, технологичным. Таким становится воздух внутри рефрижератора.

— Положи, — простонал начальник. — Она жрет тепло. Оставь её тут. Пусть стоит.

Мне уже все равно. Директор завода приезжал. Двадцать минут назад. Своя машина.

Не заводская.

— Директор? — переспросил Игорь. — Пал Михалыч?

— Какой Пал Михалыч… — Николай Иванович посмотрел на Игоря осмысленно впервые за весь разговор. В глазах мелькнул животный ужас. — Большой директор.

Тот, чья подпись стоит на титульном листе нашего существования. Приехал лично.

Посмотрел на меня. Сказал: «Крепись, Николай. Дети — материал стратегический. План есть план. У тебя еще дочь растет, подумай о ней». Сел обратно и уехал. А следователь из прокуратуры опрашивать будет завтра. Официальная версия — к бабушке в Рязань. Написал записку неразборчиво. Почерк подделаем.

Игоря прошиб холодный пот. Директор завода. Член бюро райкома партии. Человек, чье имя произносят полушепотом даже в курилке. Этот человек приехал утешать плачущего алкоголика в цех и упомянул какую-то версию.

— Николай Иваныч, давайте выйдем на воздух, — Игорь попытался обойти стол. — Вам нужно воды. Регидрон хотя бы. Или чай сладкий. Мозгам нужен кислород и глюкоза.

— Не ходи туда, — рука начальника внезапно метнулась вперед и цепко схватила Игоря за штанину. Хватка была стальной. — Окно. Там окно во двор. Не смотри.

Игорь невольно перевел взгляд. Окно кабинета выходило на погрузочную рампу. Обычно там рядами стояли грузовики «ЗИЛ-130», ожидающие отгрузки готовых кузовов. Сейчас площадка была пуста. Асфальт блестел от растаявшего снега.

Почти пуста.

У самого выезда с территории, напротив самых ворот цеха, перпендикулярно забору стояла она. Чёрная «Волга». Идеально чистая. Ни грязных брызг на порогах, ни капель воды на крыше, хотя утром накрапывал мелкий дождь. Она просто стояла. Двигатель работал на холостых оборотах — выхлопной трубы почти не было видно, лишь легкое марево дрожало над задним бампером, искажая кирпичи забора.

Солнце, тусклое октябрьское солнце Москвы, пыталось пробиться сквозь свинцовые облака. Луч упал на лобовое стекло машины.

Оно не отразило свет. Оно его выпило. Там, куда попал луч, стекло стало абсолютно непроницаемым колодцем, дырой в пространстве.

Из водительской двери никто не выходил. Машина просто стояла. Ждала.

Игорь знал, кого она ждет. Она ждала, когда начальник цеха окончательно сломается, чтобы забрать вторую часть долга. Дочь. Ту самую, о которой напомнил «Большой директор».

— Она греется, — прошептал Игорь, чувствуя, как немеют губы. — Смотрите на капот.

Там датчик температуры. Стрелка должна быть внизу, на нуле. Двигатель же заглушен.

Капот «Волги» едва заметно парил, но не от жара мотора. Пар поднимался от земли *к* машине. Асфальт вокруг передних колес покрывался инеем. Тонким, кружевным слоем. Тепло уходило из окружающего мира внутрь этой железной коробки. — Третий закон термодинамики, — выдохнул Игорь. Он отпустил чертежный рейсфедер час назад, но инженер внутри него продолжал искать точку опоры в физических законах. — Энтропия замкнутой системы. Она понижает температуру среды до абсолютного нуля, чтобы аккумулировать энергию разрыва связей. Когда ребенок исчезает… это не похищение. Это аннигиляция. Высвобождение колоссального объема скрытой теплоты жизни. Экзотермическая реакция страха. — Что ты несешь? — просипел Николай Иванович. — Совсем сбрендил? Помоги мне встать. Ноги не держат.

Игорь помог начальнику подняться. Тяжелый, пропитанный спиртом и отчаянием человек повис на его плече.

— Я подпишу ваши акты списания, Николай Иваныч, — сказал Игорь, глядя на машину во дворе. — По всем узлам. Без брака. Закрывайте наряды. Идите домой. Заприте дверь. Заложите щель под дверью мокрым полотенцем. Огонь зажигалки не должен проходить. Если пламя отклонится — бегите. Прямо сейчас. Через черный ход. Она пришла не за вами. Она пришла балансировать ведомость.

Он практически вынес начальника из кабинета, довел до лестницы и передал двум мастерам смены, которые прибежали на шум. Те смотрели на Игоря круглыми от страха глазами, понимая, что перед ними разворачивается крушение карьеры, но боясь спросить подробности.

Сам Игорь вернулся в кабинет. Плотно прикрыл за собой дверь, отсекая рев цеха. Эмблема всё ещё лежала на столе возле лужицы водки. Игорь взял её через носовой платок. Металл перестал источать космический холод, теперь он был просто прохладным. Обычный хромированный пластик.

Он подошел к окну.

«Волга» всё ещё стояла там.

Игорь достал свой рабочий блокнот. Руки больше не дрожали. Страх никуда не делся, он просто замерз, превратился в сухую аналитическую пыль.

Если система потребляет детей как топливо, значит, у неё есть коэффициент полезного действия. Есть выхлоп. Есть уязвимость.

Он сел за стол начальника, отодвинув в сторону бутылку. Разложил перед собой чистый лист бумаги формата А4. Снял колпачок с ручки.

Нужно было рассчитать критическую массу. Сколько детских жизней вмещает в себя бак одной «Волги»? До какого района Новой Москвы она может доехать на полном приводе ужаса, прежде чем потребуется следующая заправка?

За окном, на той стороне двора, хлопнула дверца. Звук был мягким, приглушенным, словно подушечкой провели по сукну. Игорь не обернулся. Он начал писать:

«Объект: ССД (модификация "Директорская").

Масса снаряженная: ~1650 кг.

Энергопотребление: биологическая паническая атака субъекта (расчетное значение согласно шкале Холмса-Рея для подростковой группы — 8.5 единиц).

Тепловой градиент: -40°C относительно окружающей среды.»

В коридоре загремели тяжелые сапоги охраны ВОХР. Директор завода вызвал наряд, чтобы вывести совсем потерявшего связь с реальностью начальника цеха с территории предприятия без лишнего шума.

Игорь сложил лист вчетверо, спрятал его во внутренний карман пиджака, одел пальто и выключил свет в кабинете.

Выходя, он аккуратно повесил табличку «Не входить. Ведутся расчеты» на ручку двери. Затем прошел через весь грохочущий цех, кивнув знакомому токарю, и вышел через проходную.

На улице пошел настоящий снег. Крупные, медленные хлопья оседали на крышах. Чёрной «Волги» на погрузочной рампе уже не было. На том месте асфальта, где она стояла, зияло темное пятно сухого покрытия, от которого всё еще веяло стужей. Снежинки, попадая в радиус этого пятна, не таяли. Они падали на землю уже крошечными льдинками, издавая стеклянный звон.

Глава 4. Частота страха

Воскресенье выдалось обманчиво ясным. Октябрьское солнце, низкое и бледное, как старая фотобумага, заливало улицы Москвы светом, который не грел, а лишь подчеркивал контраст между черными силуэтами зданий и свинцовым небом. Игорь Савин ненавидел такие дни. В чертежах резкие тени скрывали огрехи литья, заставляя перепроверять размеры по десять раз.

Лена крутилась перед зеркалом в прихожей, повязывая поверх школьного платья огромный шерстяной шарф Марины Эдуардовны.

— Я похожа на гусеницу, — сообщила она, пытаясь рассмотреть себя через плотные вязаные петли.

— Ты похожа на ребенка, которого не продует на сквозняке, — отрезал Игорь, зашнуровывая ботинки. Он проверил узел дважды. Двойной бантик. Механическая привычка к избыточности креплений. — Ключи взял. Деньги взял. План утвержден: Лубянка, «Детский мир», отдел кукол. Обед в кафетерии на четвертом этаже. Бульон с пирожком. Обратная электричка в семнадцать ноль-ноль. Отклонения от маршрута допускаются только в случае ядерного удара.

Лена фыркнула. Смех дочери был единственным звуком, который разгонял липкую тишину его холостяцкой квартиры на Варшавском шоссе.

«Детский мир» гудел. Суббота была днем продуктовых заказов и очередей за мясом, воскресенье принадлежало детям. Пространство центрального зала на первом этаже напоминало зал ожидания Казанского вокзала в час пик, только вместо тюков люди толкали перед собой коляски, а воздух дрожал от сотен детских голосов, требующих мороженого или заводную машинку.

Игорь держал Лену за руку крепко, но без раздражения. Ладошка дочери была сухой и горячей. Она тянула его в сторону эскалатора.

— Куклы, пап! Сначала куклы!

Отдел советской игрушки находился на третьем этаже. Это было царство целлулоида, капрона и тяжелого пластика. Полки уходили под самый потолок, где под тусклыми лампами дневного света сидели сотни одинаковых девочек с закрывающимися глазами. Улыбки у них были нарисованы так старательно, что казались оскалом. — Выбирай, — Игорь подвел дочь к стеллажу. — Бюджет ограничен тремя рублями пятидесятью копейками. Этого хватит на стандартную модель или на ту китайскую резиновую, которая пищит, если нажать на живот. Но тогда без одежды. Лена ходила вдоль полок медленно, профессионально хмуря брови. Она брала коробки, переворачивала их, читала мелкий шрифт на вкладышах.

— Пап, смотри. Немецкая ГДР-овская. С настоящими волосами.

Она протянула ему коробку. Внутри сидела блондинка в нарядном платье из настоящего ситца. Лицо у нее было живое — чуть капризное, совсем не похожее на идеологически выдержанные лица советских подруг.

Игорь повертел коробку в руках. На дне стояла цена: четыре рубля. Превышение бюджета.

— Волосы настоящие, а вот туфли пластмассовые, некачественные, — вынес он вердикт. — Шов видишь? Литник неровный. Развалится через неделю. Нет, кнопка. Возьми нашу. Наша хоть и топорная, зато инженерно выверенная. Пупсу руки-ноги оторвешь — обратно вставишь, будет как новый. А эта… это импорт. Одноразовая эстетика.

Пока он читал лекцию о преимуществах советского ГОСТа над западной штамповкой, пальцы Лены выскользнули из его ладони.

Он заметил это не сразу. Просто почувствовал изменение плотности воздуха рядом.

Оглянулся. Дочь стояла двумя рядами стеллажей левее. Она смотрела не на полки. Она прижималась ухом к задней стенке шкафа.

Стеллажи в «Детском мире» были массивными, капитальными конструкциями из толстой фанеры, стянутой металлическим профилем. Они стояли вплотную друг к другу, образуя длинные узкие коридоры.

— Лена! — позвал Игорь. — Мы договаривались держаться в зоне прямой видимости. Нарушение техники безопасности.

Девочка не обернулась. Она вообще словно окаменела. Ее спина была напряжена до такой степени, что клетчатая ткань пальто натянулась на лопатках.

Игорь подошел к ней. Протянул руку, чтобы дернуть за плечо, но остановился. Его собственное тело вдруг отреагировало раньше мозга. По затылку пробежал тот самый холод, который он впервые ощутил в кабинете начальника цеха. Только сейчас здесь было тепло, пахло ванилью из кондитерского отдела и мастикой для пола. Источник холода был локализован. Он исходил *из-за* фанерной стенки, к которой прижалась дочь.

— Что ты делаешь? — спросил он максимально ровным голосом.

Лена медленно повернула голову. Зрачки ее расширились, почти полностью поглотив карюю радужку.

— Тише, — прошептала она. — Там радио.

— Здесь нет радиоточки, — автоматически возразил Игорь. — Это торговый зал. Тут динамики фоновой музыки…

— Это не музыка, — перебила она. И этот тон — спокойный, констатирующий факт взрослого человека в теле десятилетнего ребенка — напугал Игоря больше, чем любые слезы. — Оно шипит. Как будто крутят ручку настройки. Знаешь, когда ловишь волну между станциями? Вот такая же пустота. Только там цифры бегают очень быстро. Быстрее, чем папа может считать. И голос иногда проскакивает. Не русский.

Игорий присел на корточки. Положил ладонь на фанеру.

Дерево вибрировало. Едва заметно, на грани тактильного восприятия. Мелкая, высокочастотная дрожь, какая бывает от работающего трансформатора. Но никакой проводки внутри декоративного стеллажа быть не могло.

— Какой голос?

— Мужской. Говорит одно слово. Много раз. «Ноль-прием». Потом цифры.

Тринадцать… сорок семь… восемьдесят два… И снова «ноль-прием». Папа, оно ищет канал. Оно сканирует диапазон.

Игорь знал частоты КГБ. Профессиональный интерес инженера связи заставлял его читать открытые журналы вроде «Радио», где иногда мелькали схемы приемников пограничных войск. Короткие волны. Специфический алгоритм поиска сигнала. То, что описывала Лена, походило на автоматическое сканирование закрытого канала экстренной связи. Кто-то — или *что-то* — стоящее за фанерной стенкой высотой в три метра, пыталось синхронизироваться с сетью государственной безопасности прямо посреди отдела кукол третьего этажа универмага «Детский мир».

— Отойди оттуда, — скомандовал он.

Лена послушно сделала шаг назад. Как только она отошла, вибрация фанеры прекратилась. Стеллаж стал просто старым шкафом, пропахшим лаком и пылью.

— Где динамик? — спросил Игорь, внимательно осматривая стыки панелей.

— Нету динамика, — тихо сказала Лена. — Звук шел изнутри дерева. Как будто дерево само говорит.

Игорь взял дочь за руку. Кожа теперь была ледяной. Тепло ушло из нее так же стремительно, как уходит вода из треснувшей колбы.

— Пойдем. Нам нужно подняться выше. Или спуститься. Куда угодно, где меньше замкнутых пространств.

Они пошли к эскалатору. Игорь двигался спиной вперед, не отрывая взгляда от темного провала между стеллажами. Ему казалось, что фанера сейчас разойдется, как расходятся занавески, и оттуда выйдет человек в сером плаще с портативной радиостанцией «Алтай» в руке. Но никто не вышел. Только одна из немецких кукол на верхней полке вдруг моргнула пластиковыми ресницами — сработала перекосившаяся пружинка замка, хотя вокруг не было никакого движения воздуха.

На четвертом этаже они купили бульон в алюминиевых чашках. Лена молчала. Она механически жевала пирожок с капустой, глядя сквозь витражные окна на крышу ГУМа.

— Расскажи мне еще раз про цифры, — попросил Игорь.

— Они шли задом наперед сначала, — ответила девочка. — Двадцать один… одиннадцать… один. А потом стали нормальными. Радио хотело открыть замок. Замок на двери, которой нет.

Игорь посмотрел на свои часы. Пятнадцать двадцать. Солнце начало садиться, окрашивая низкие облака в тревожный багровый цвет. Нужно было ехать домой. Темнота наступала рано, а вместе с ней, по словам Марины Эдуардовны, приходили гости.

Они вышли на улицу ровно в шестнадцать сорок пять.

Главный вход «Детского мира» выходил на площадь Дзержинского. Огромный гранитный Феликс смотрел вдаль, указывая железным пальцем куда-то в светлое будущее, где детей точно не крали чёрные машины.

Автобусная остановка находилась со стороны Новой площади, в арке дома страхового общества «Россия». Чтобы попасть туда, им нужно было пройти мимо Политехнического музея и свернуть в проезд Серова.