Эврика

Павел Сергеевич, к слову, про канал узнал от самого Комова — тот занёс ссылку лично, как когда-то роман. «Подпишись, — сказал, — тебе полезно: ты в деньгах не понимаешь, сразу видно». Павел Сергеевич полюбопытствовал, сколько миллион стоит нынче в деньгах.

— Не в этом дело! — Комов даже обиделся. — Ты цифру видел? Вот. Цифра — есть, остальное — спекуляции завистников.

Крыть было нечем, и Павел Сергеевич подписался восьмым. Из чистой научной любознательности — такое хозяйство нельзя терять из виду.

Внук не подписался. «Дед, — сказал честно, — контент слабый». — «Подрастёшь — поймёшь», — заключил Комов. Инвестиций от внука он с тех пор не принимал.

— Миллионер, — сказала Люся, — мусор вынеси.

Комов вынес. Снисходительно, как меценат.

Год Андрей Михайлович закрывал с чувством глубокого удовлетворения. Миллион нажит, пусть пока и штуками. Канал заведён, аудитория проверенная, своя, восемь душ, из них три живых. Виноватые установлены, полный комплект — ретроградный Меркурий, хваткая покупательница и мировая закулиса криптобирж. Опыт добыт и упакован в посты. Не хватало, по большому счёту, одной вселенной.

Даже Вселенная, кажется, начала посматривать в его сторону с опаской — как кредитор, у которого должник вдруг завёл юриста. Впрочем, и вселенная, если по документам, у него давно имелась — согласно визитке главного редактора «Межгалактической правды». Оставалось вступить во владение.

Но это уже глава третья.

Как Андрей Михайлович покупал улыбку

Есть люди, у которых на любую неприятность порядок отработан веками. Первым делом найти виноватого, вторым делом проследить, чтобы им не оказался ты сам. Андрей Михайлович Комов — из них, из отборных, и я, признаться, давно бросил считать, сколько виноватых он назначил на моей памяти. Сбился где-то между ретроградным Меркурием и мировой закулисой.

В тот вечер Андрей Михайлович листал ленту, и между курсом доллара и гороскопом ему выпал Том Круз — красная дорожка, бабочка, вспышки со всех сторон и улыбка такой мощности, что в кухне сделалось светлее. Комов задержался и осмотрел гостя по-хозяйски, как осматривают во дворе чужую новую машину — без любви, но с полным знанием рынка.

— Ну и что ты лыбишься? — спросил он Круза по-свойски. — Талант? А промпт составить сможешь? Я вот изданием руковожу, межгалактическим, между прочим, — не актёришка какой-то.

Круз лучился и не спорил — крыть, судя по всему, было нечем.

— По всем статьям проигрываешь, брат, — великодушно подытожил Комов и улыбнулся в ответ, широко, как равный равному.

С экрана сияло по-голливудски — тут-то и случилась заминка. Комов помедлил и начислил Крузу балл — по зубам, по-спортивному, неудобно отпускать человека совсем уж с сухим счётом.

А зеркало в прихожей, куда Андрей Михайлович заглянул для порядка, оттоварило по наличию.

— Вот, стало быть, где пробка, — сказал Комов отражению. — Джоконда вон тоже не размыкая губ улыбается, и ничего, пятьсот лет аншлаг. Но у Джоконды раскрутка. А нам с тобой канал вести.

Челюсть, объективно говоря, была ни при чём — наследственность, жёсткая вода, суровая стоматология девяностых. Но на себя Комов не грешил никогда, а без крайнего у него порядок не живёт. Крайними вышли зубы — им он и подписал приговор в ту же минуту.

Реклама подоспела, как по заказу: «Голливудская улыбка за три дня. От 100 000 рублей». «Голливудскую» Андрей Михайлович прочёл с уважением, «сто тысяч» — с полным удовлетворением, а предлог «от» набрали таким бисером, что разбирать его Комов посчитал занятием не барским.

Знаете новые зубные клиники, которые давно уже не больницы, а дворцы? Мрамор, орхидеи, пахнет не карболкой, а большими деньгами. Я в такой был однажды — узнать цену — и вышел, не переспрашивая. Комов входил иначе, чуть замедлившись, как человек, мечтающий, чтобы его наконец узнали. Дверям, автоматическим, было всё равно. Девица за стойкой сияла ровно той улыбкой, что и доктор с плаката, — здесь их, видимо, выдавали вместе с трудовой книжкой.

— Комов, — представился он у стойки и сделал многозначительную паузу.

— Записаны? — спросила девица.

— Литератор. Главный редактор, — пришлось помогать. — Лицо медийное, работаю на камеру, так что случай у вас, считайте, имиджевый.

— Конечно, — сказала девица и записала в карточку что-то короткое. Комов покосился — стояло там одно: «сложный». Точное, между прочим, слово — клиент здесь читается с порога, как ценник.

Доктор заглянул ему в рот и поцокал — со знанием дела, так, будто целил не в ротовую полость, а напрямую в кошелёк, и содержимое ему понравилось.

— Так-так, — протянул он, сверяясь с карточкой. — У нас, я вижу, человек публичный. Камера? Выступления?

— Именно, — подтвердил Комов, насколько позволял раскрытый рот. — Делайте, чтобы Анджелина Джоли увидела — и выбрала меня. А не этого, который в смокинге.

— Понимаю, — с удовольствием сказал доктор. — Для вас у нас особые условия и услуги. Сделаем так, что любая будет у ваших ног.

Комов посветлел лицом до того, что доктор окончательно укрепился в диагнозе. Сыр из клюва этими словами выманивают со времён дедушки Крылова — и всё с тем же успехом.

— Запущено, — заключил он деловито. — Но решаемо. Три дня — и хоть на обложку. Выйдет от ста тысяч.