Доверенное лицо

— Наташа нет? Брат! — сочувственно сказал он. — Дублёнка-люкс. В Москве — триста. Тебе — сто двадцать.

Виктор принял товар, помял полу, как учили в поезде, зачем-то понюхал шов. Пахло овцой и ацетоном.

— Сто, — сказал он твёрдо.

Паша тем временем умножал в уме. Шестнадцать штук, больше в две сумки не влезет, это тысяча девятьсот двадцать, а в Лужниках по двести пятьдесят, выходило прилично даже так. «Даже так» — это были слова Тамары, которая перед отъездом расписала им на тетрадном листе три цены, хорошую, терпимую и грабёж, и бумажка эта лежала у Паши в поясе, рядом с долларами. Сто двадцать было чуть хуже терпимой. Паша топтался на полшага позади со скучающим, как ему казалось, лицом и чувствовал, что между лопаток течёт. Страшно было в Шереметьеве, а здесь Пашу давил стыд. Два инженера, десять лет высшего образования на двоих и одна Ленинская стипендия, стояли посреди чужого рынка и не умели того, что тут играючи делал любой мальчишка с подносом чая.

— Сто десять, — со скорбью человека, отдающего родовое имение, уступил продавец. — Последний слово, брат.

— Берём, — сказал Виктор.

Слева, от соседнего прилавка, негромкий голос произнёс по-русски, с южным теплом в каждой гласной:

— Стой, брат. Не бери.

Обладатель голоса не спешил, расплатился, сказал что-то разносчику чая, от чего тот заулыбался, и только потом подошёл, лет тридцати, невысокий, плотный, в кожаной кепке, из-под которой смотрели самые весёлые глаза, какие Паша видел за последний год. На плече у него висела сумка, клетчатая, как их собственные, только обмятая, обжитая, со следами всех вокзалов империи.

— Земляки? — спросил он так, будто продолжал начатый разговор. — Слышу — свои. Инженеры?

— С чего вы взяли, — обиделся Виктор.

— По лицам, дорогой. — Он оглядел их с ног до головы с нежностью врача. — Сразу видно, люди с высшим образованием покупают дублёнку за сто десять. Это не дублёнка-люкс, брат. Это люкс только здесь. — Он поднял рукав, вывернул наизнанку, мазнул пальцем по коже и поднёс его к носу. — Клей чуешь? В Москве она у тебя на второй неделе по швам поедет, и Наташа твоя тебе спасибо не скажет. Хорошая — вон там висит, у Ахмета, и стоит она не сто десять.

— А сколько? — спросил Паша. Это было первое, что он произнёс на этом рынке.

Тот посмотрел на него внимательно, как прицениваются.

— Сколько надо, столько будет стоить, — сказал он. — Пошли.

Дальше начался спектакль, и описать его Паша потом не сумел никому, грозу не пересказывают. Человек в кепке, Ахмету представившийся длинно и певуче, а им коротко, Тофиком, первым делом объявил, что дублёнки ему не нужны вовсе. Он выпил с хозяином чаю, спросил про сына, и оказалось, что тот учится, слава богу, на врача. Товар он оглядел мельком, брезгливо, как смотрят чужую рассаду. Затем заговорил по-турецки, голос его набрал силу, и через минуту они с Ахметом уже кричали друг на друга так, что Виктор подобрался, готовый разнимать, но Тофик, не сбавляя голоса, скосил на него глаз — сиди, всё идёт как надо. Дважды он уходил совсем, окончательно, унося с собой их последнюю надежду, и оба раза турок возвращал его от угла окликом, в котором злость с каждым заходом теряла убедительность. На калькуляторе, гулявшем между ними туда-сюда, таяли цифры, от ста десяти к девяноста и к семидесяти пяти. На шестидесяти восьми Тофик мигом успокоился, будто выключили рубильник, пожал торговцу руку, приложил ладонь к груди, и тот, только что оравший, что его грабят при живых детях, заулыбался и крикнул мальчика с чаем.

— Шестьдесят восемь, — сказал Тофик, поворачиваясь. — Берите двадцать штук, на двадцати он уже плакать не будет. И проверяйте каждую, он сейчас в середину стопки второй сорт положит — не со зла, брат, порядок такой.

Паша считал про себя, не двигая губами. Шестьдесят восемь вместо ста десяти на двадцати штуках — восемьсот сорок долларов разницы, треть того, что Люся зашила в пояс. Он повернулся к Тофику и спросил то, что вертелось с самого начала.

— Вам-то это зачем?

Тофик пожал плечами, как люди, которым правду сказать проще, чем придумывать:

— Скучно одному, — сказал он. — Неделю по-русски не говорил. И смотреть больно, как вас едят. Идёмте, за углом суп варят — вы когда горячее ели?

Суп варили в подвальчике на шесть столов, без вывески, а хозяин знал Тофика по имени и посмотрел на его спутников так, что стало ясно — сюда приводят не всех. Чечевичный, огненный, с лимоном, и к нему принесли хлеб, горячий, плоский, рвущийся с паром. Паша ел и чувствовал, как отпускает спину, которую он неделю держал согнутой вокруг своих денег и только сейчас, в тепле, разогнул. Виктор ел, говорил, размахивал ложкой, толковал про Лужники, про то, какой там с декабря пойдёт вал, и Тофик слушал цепко, с интересом, что-то прикидывая на своём внутреннем калькуляторе, который считал не хуже, чем у Паши, только другое.

— Кожу возишь? — спросил Виктор, показав на обжитую сумку.

— Кожу, свитера. Куда скажут, туда вожу. — Тофик разломил хлеб. — Ростов, Минск. Москву не люблю, в Москве все спешат и никто не ест.

— А сам откуда?

— Из Баку.

— И как там сейчас?

Пауза была короткая, на полложки, но Паша её заметил и запомнил, а вспомнил через много лет.

— Потом расскажу, — сказал Тофик и так и не собрался. — Ты про Лужники говорил. Сколько, говоришь, точка в день делает?

Виктор назвал цифру, приврав процентов на тридцать, и Паша опустил глаза в суп, но Тофик, судя по складке у рта, поправку на Виктора внёс сам, автоматически, и результат его всё равно устроил.

— Смотри, брат, какая картина получается, — сказал он и подвинул стаканы, солонку и хлебницу, раскладывая на клеёнке географию. — Вы товар видите в Москве, когда уже поздно. Я его вижу здесь, когда ещё дёшево. Вы Ахмета не знаете, я знаю Ахмета, его брата и того, у кого Ахмет берёт. — Один стакан он поставил в центр. — Я беру здесь. Вы продаёте там. Деньги пополам, обман исключается, своих обманывать — потом кушать с кем?

Виктор смотрел на стаканы, а Паша на Виктора, и по развороту его плеч уже читал ответ, оставалось выторговать хоть немного осторожности.

— Мы тебя первый день знаем, — сказал Паша негромко.

— Правильно, — легко согласился Тофик. — И я вас столько же. Поэтому начнём с малого. Завтра берём дублёнки, я на свои добавлю до сорока штук, повезёте — рассчитаемся с первой продажи. Обмануть меня на полторы тысячи можно. — Он посмотрел на Пашу, и весёлые глаза на секунду стали просто внимательными. — Только зачем тебе такая дешёвая цена на всю жизнь?

Вечером, когда с минарета над кварталом полилось тягучее и торжественное, а верхние ряды курток начали разбирать на ночь, они втроём сошлись на углу и договаривались о завтрашнем, во сколько, где, кто несёт деньги. И кто-то из троих обронил, а вот кто, не разобрать даже с моего теперешнего места, тут запись затёрта, как плёнка, которую слишком часто проигрывали. Прозвучало просто, мужики, надо держаться вместе, по одному нас тут съедят.

Сказал один. Согласились все. Много лет спустя каждый рассказывал за столом, что произнёс это он, и я, слушая, всякий раз думал, что фраза, за которую дерутся трое взрослых мужчин, стоила, наверное, больше всего, что они потом заработали. И заметно дороже того, во что оценили меня. Хорошего киллера в Москве нанимают за цену подержанной иномарки, справлялся.

Ночевали Паша с Виктором в гостинице без звёзд и без горячей воды, где за стеной до утра играли в нарды. Виктор уснул мгновенно, сном человека, у которого сегодня всё получилось. Паша лежал, слушал костяной стук из-за стены, держал ладонь на поясе, по привычке, хотя половину денег завтра предстояло отдать почти незнакомому попутчику, и составлял в голове письмо Люсе. Выходило оно короткое, кажется, нашли. Не товар, он дрянь. Человека.

Наутро Тофик ждал их у Ахмета, пришёл раньше, сам пересчитал и проверил все сорок дублёнок, а две заставил заменить, так, мол, заведено. Расплачивался он из свёртка, перетянутого аптечной резинкой, и другая стягивала книжечку, в которую он, отвернувшись к свету, вписал две строки, цифры по-своему, справа налево. Резинку и книжечку поминаю здесь не для колорита. У обеих в этом деле долгая жизнь. Длиннее моей.

Глава 4

Лужники застал уже легендой, к моему приходу про них рассказывали, как фронтовики про переправу. Теперь смотрю оригинал.

Первый их день начинался затемно, у ворот стадиона, где толпа с сумками дышала одним общим облаком и милиционер грелся, переступая, как лошадь. Над рядами зажигались гирлянды голых лампочек, от шашлычной тянуло утренним дымом, грузчики катили тележки с гружёными клетчатыми башнями и покрикивали «поберегись» голосами людей, у которых день давно начался. Точку собирали на ощупь, негнущимися пальцами. Виктор вязал поперечину из лыжных палок, Паша вешал товар, Тамара устраивалась на ящике, застеленном одеялом, в тулупе, с термосом и общей тетрадью в клетку. К рассвету сорок дублёнок от Ахмета висели стройным рядом, с ценниками, надписанными чертёжным почерком Паши, и встали за ними все трое, прямые и вежливые, будто за прилавком отдела «Мужская одежда».

С девяти покупатель повалил густо, гудел, мял товар у соседей, орал, божился, уходил и возвращался, а из ларька звукозаписи через два ряда с утра до темноты долбили «Белые розы», бабка в трёх платках торговала с ладони сигаретами поштучно, пар висел над лотком с беляшами. Мимо строя всё текло, не поворачивая головы, как река вдоль приличного берега.

Раньше всех остановился мужчина в пыжике. Померил, повертелся и спросил цену.

— Сто восемьдесят, — сказал Виктор.

— А если подумать?

— Цена обоснованная, — сказал Виктор фразой с прежней работы.

Мужчина оглядел его с интересом, как говорящий автомат, и двинулся к соседям. Там он сорок минут воевал, хлопал себя по коленям, дважды уходил навсегда и купил, судя по звуку победы, долетевшему через ряд, дублёнку похуже и на двадцатку дороже. Виктор смотрел на это, вытянув шею, с лицом инженера, которому показали работающий механизм и не дали чертежа.

Ближе к полудню Паша присел завязать шнурок. Шнурков на валенках не было, просто по ряду шёл мужчина, неотличимо похожий на доцента Синицына с кафедры сопромата, и Паше показалось проще исчезнуть ниже уровня товара, чем встретиться с ним глазами. Сидя на корточках возле раскладушки, он разглядывал утоптанный снег в окурках и обрывках чеков, слышал над собой, как Виктор во второй раз за день произносит «цена обоснованная», и думал, что вот так, наверное, и выглядит дно, когда прячешься за дублёнками от сопромата.

Продала в тот день одна Тамара. Женщина в платке мерила сорок шестой, товар сидел впритык, морщил на спине, а Виктор уже набрал воздуха для чего-то вдохновенного, когда Тамара сказала со своего ящика, не вставая:

— Не берите. Мал вам. Ваш — пятидесятый, вон висит, третий слева, дороже на десятку и на десять лет носки.

Та обернулась, будто за границей услышала родную речь. Дублёнка села на неё как влитая. Расплачиваясь, она всё поглядывала на Тамару с недоверчивой благодарностью и напоследок спросила, будут ли ещё привозить, и попросила внести её в список, мол, с сестрой придёт.

— Привезём, — сказала Тамара и записала в тетрадь: «Платок, 50-й, сестра».

Сворачивались в темноте, под грохот железных ставней соседского контейнера, вдоль рядов полз милицейский газик с одной фарой, из шашлычной выносили мангал, и рынок гас ряд за рядом, как большой дом. Паша считал вслух, выдыхая пар. Одна продажа в день — это аренда съедена, автобус тоже, доля Тофика цела, её трогать нельзя, и при таких темпах своих денег недель на пять, дальше родители Люси и сосед Гарик.

— Витя, — сказала Тамара, увязывая последний тюк. — Скажи что-нибудь.

— Завтра, — сказал Виктор.

Всех он отправил в метро, а сам пошёл пешком через полгорода. Домой вернулся за полночь, а Тамара потом рассказывала, что до трёх ночи мерил комнату шагами, туда-обратно, и половицы пели то, чего он не сказал вслух.

Назавтра к товару вышел другой человек. Он снял с поперечины дублёнку, встряхнул её, как бубен, и закричал на весь ряд свежим, разбойным, откуда-то взявшимся голосом:

— Женщина! Да-да, вы, в синем! Вернитесь — вы помолодеть забыли!

Крановщица с «Серпа и молота», как выяснилось за примеркой, вернулась смеясь, а смеющемуся человеку продать можно всё. Виктор накинул дублёнку ей на плечи, показал, где будет сидеть, где мяться и почему на юбилее в такой обновке она обязана произвести фурор, а воображаемый муж забудет, сколько ей лет. Деньги, восемнадцать бумажек по десять, он принял двумя руками и на секунду задержал, прежде чем передать Тамаре, и Паша эту заминку запомнил. Тогда он ещё не умел назвать то, что в ней рождалось.

За две недели точка обросла жизнью. Виктор царил, сочинял дублёнкам биографии, «финская линия», «фабричная, последняя партия», а когда покупательница в чернобурке взялась торговаться всерьёз, отступая и возвращаясь, он смолк, выпил воображаемый чай, спросил, где учится её сын, и сбросил в точности столько, сколько собирался с самого начала. Урок с Лалели он усвоил за один сеанс и уже считал своим. К Тамаре с её честным «на вас пятидесятый, не берите сорок восьмой» стояла очередь женщин, которым надоело, что им врут. Паша привёз из дома створку шифоньера с приколоченной ручкой, единственное на весь сектор зеркало в полный рост, и за два дня вывел с цифрами, что женщина, увидевшая себя в дублёнке, покупает вдвое чаще. Первую свою формулу, добытую не в институте, он уважал потом всю жизнь. К полудню приезжала Люся с супом в банках, обёрнутых полотенцем, ела стоя, дула на пальцы и на прощание поправляла Паше шарф жестом, с которого он когда-то и пропал.

Рынок тем временем прописывал их у себя, как двор принимает новосёлов. Сосед-обувщик Ашот выдал Паше главный секрет сектора. «Картонку под ноги клади, дурень, — сказал он, кивая на утоптанный снег. — Полдня без картонки — и ног нет, домой придёшь как мёрзлая рыба. Жена такому мужу не обрадуется». Бабка с поштучными сигаретами стала оставлять Тамаре место у своего ведра с углями, а у мангала возле ворот их уже знали, и тёплый пятачок, греющий лучше любого обеда, доставался им по кивку. Ларёк звукозаписи через ряд воевал с конкурентом напротив, «Белые розы» против Высоцкого, и по тому, кто побеждал к полудню, Тамара безошибочно предсказывала выручку, под барда брали строже, но дороже. Народ попадался всякий. Оптовик из Воронежа брал по пять штук не глядя, командировочный покупал жене на глазок и заклинал угадать размер, дембель в мятой парадке выбирал матери — «чтоб как у людей». Ему Тамара сама, единственный раз за зиму, сбросила десятку и в тетрадь её не внесла, а Паша, подбивавший вечером кассу, недостачу увидел и промолчал. Есть расхождения, которые правильный человек не сводит.

Двое в одинаковых куртках подошли ещё в тот провальный день, в час затишья.

— Чья точка? — спросил старший, глядя мимо Виктора, на товар.

— Наша, — сказал Виктор.

Старший назвал цифру, в день, по-божески, как за свет, и добавил, что с очереди, если заведётся, считается отдельно.

— А за очередь вы и снег будете чистить? — спросил Виктор.

Пауза висела. Старший хмыкнул, сказал «шутник» без выражения, взял деньги и ушёл. Паша ещё минуту не разгибал каменной спины.

— Это же четверть навара, — сказал он тихо.

— Это электричество, Паш, — ответил Виктор. — Без него темно. Торгуй.

Скажу теперь то, о чём тогда молчал. Из всех, кто когда-либо брал с фирмы деньги за безопасность, эти двое в куртках оказались самыми честными. Взяли — охраняли. Смертельно дорого нам обошлись только бесплатные.

В тетради тем вечером появилась графа «свет» — первая запись, сделанная не для правды, для порядка.

Гена торговал кожей через два ряда, свой, понятный, из омских инженеров, с дипломом их выпуска и институтскими анекдотами. Неделю они здоровались, обедали рядом, Гена занимал мелочь на чай и возвращал, не забывая. В пятницу он подошёл без анекдота, серьёзный, дыша быстро.

— Витёк, выручай. Тверские мои приехали, автобус стоит, а кожа кончилась — что я им, воздух грузить буду? Дай шесть дублёнок до вторника. Продам с твоей ценой, сверху по десятке накину — свои же люди, сочтёмся.

— Бери, — сказал Виктор, уже снимая с поперечины. — Накидывать не надо. Свои — сочтёмся.

Паша открыл рот и закрыл, при покупателях не спорят. Гена унёс дублёнки в охапке, крикнул через плечо «до вторника!», и это последнее, что от него слышали.

Во вторник его не было. В среду место его пустовало, и Ашот, пряча глаза, сказал, что съехал Гена ещё в воскресенье, и что «до вторника» в ту пятницу он набрал не у них одних, а у полряда. Забегая в моё уголовное настоящее, Гену из подозреваемых вычеркнул первым, заочно и без сожалений. Он, к слову, жив, торгует в Омске ковролином и на юбилейные даты присылал Виктору открытки, которые тот не показывал никому. Человек, укравший шесть дублёнок и тридцать лет шлющий поздравления, юриста не закажет. Дорого, а главное — придётся перестать писать.

В ту среду Виктор вернулся в одиннадцатом часу.

Ждали его дома, и чайник остывал уже второй раз, Паша замер у окна, глядя на жёлтые огни хлебозавода, а Тамара сидела под лампой, подобрав ноги, живот уже мешал ей придвинуться к столу, и чинила шов на бракованной дублёнке от Ахмета. Игла шла туго. По радио тихо обещали похолодание.

Ключ провернулся дважды. Виктор вошёл, не отряхнув снега, сел к столу в куртке и положил руки перед собой, ладонями вниз, как кладут документы.

Никто не спросил.

— Он мелочь у меня занимал, — сказал Виктор наконец. Голос звучал глухо и незнакомо. — На чай, на сигареты. И возвращал. Всегда, понимаешь? — Он посмотрел на свои руки. — Он меня неделю прикармливал мелочью, анекдотом, обедом рядом, как я сам довожу до кассы покупателя, только товаром был я сам, и купил я себя не глядя, как последний лох.

Снег на его плечах таял и темнел.

— Вить, — начал Паша, — я ведь тогда тоже…

— Ты молчал правильно, — оборвал Виктор, не поворачиваясь. — Ты сомневался. Решал — я. — Он вытащил из внутреннего кармана свёрнутые в трубку деньги и положил на середину стола. — Моя доля за неделю. В кассу, пока не закрою убыток. Пиши.

Тамара отложила дублёнку, взяла тетрадь и записала. Спросила только:

— Ужинать будешь?

— Буду.

Она поставила разогретое, он ел молча и быстро, как едят после драки, и, когда тарелка опустела, Тамара откусила нитку, разгладила зашитый шов и сказала, спокойно, не поднимая головы, тоном, каким диктуют правила дорожного движения:

— Под честное слово — только тем, с кем ели. Ели, а не чай пили.

Виктор поднял глаза.

— А с Тофиком мы — ели?

— Вы — ели, — сказала Тамара. — А я с ним ещё и чаю не пила.

Прошу занести это в дело отдельной строкой. В тот вечер на пятиметровой кухне женщина, которая тогда ещё имела право голоса, установила порядок, по которому фирма прожила тридцать пять лет. Верить на слово и давать без расписки можно только тем, кто сидел с тобой за одним столом. Гена обедал рядом, а не вместе, и этой разницы хватило на шесть дублёнок.