Полная версия:
Внерациональные решения. Магический decision making
Внерациональные решения
Магический decision making
Михаил Сергеевич Федоров
© Михаил Сергеевич Федоров, 2026
ISBN 978-5-0070-7191-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Введение: О чем эта книга и почему я её написал
Люди принимают решения иначе, чем принято думать. Не потому, что они глупы или необразованны, а потому, что рациональность — инструмент с границами. За этими границами начинается другое: знаки, совпадения, интуиция в её сомнительных формах, авторитет посредника, изменённые состояния сознания. У этого другого есть своя структура, своя логика и своя история. Эту книгу я написал, чтобы разобрать эту структуру.
О терминах. Под «магией» в этой книге не имеется в виду только гадание на картах или советы шамана — хотя и они тоже. Магией я называю любой способ принятия решения, при котором человек обращается к непроверяемому источнику (звёздам, картам, духам, «подсознанию» в мистическом понимании) через фигуру посредника (астролога, шамана, таролога, а иногда и бизнес-гуру) и перекладывает на этот источник ответственность за выбор. Название книги — ироничное. «Магический десижн-мейкинг» — это стёб над менеджерским жаргоном, над модой на английские термины, за которыми часто не стоит никакого содержания, и над готовностью принимать ритуал за технологию. Но сам феномен, скрывающийся за этой иронией, — серьёзен. Для его описания я буду использовать также слово «внерациональное» — оно нейтральнее и шире. Внерациональные решения — это все решения, принимаемые за пределами аналитического расчёта. Магия — лишь одна из их форм, и далеко не самая интересная. Полководец, принимающий решение в момент предельной неопределённости, и купец, держащий слово в ущерб прибыли, тоже действуют внерационально — но не магически. Различие между этими полюсами — одна из главных линий книги.
До неё были две — о рациональных подходах к решениям1. О данных, структурированном анализе, управлении рисками. И там, и там я оставался внутри парадигмы, которая считает рациональность нормой, а всё прочее — отклонением. Но чем больше я смотрел на реальные решения — в бизнесе, в политике, в жизни, — тем очевиднее становилось, что отклонение слишком массово, слишком изобретательно и слишком устойчиво, чтобы быть просто ошибкой. Человек, столкнувшийся с неопределённостью, которую не может разрешить рационально, ищет внешнюю опору. И находит её. Вопрос — где. И по каким законам эта опора работает.
Внерациональное принятие решений принимает те же формы, когда менеджер внедряет очередные KPI, не понимая их логики, а просто потому, что «так делают в Google». Когда стратегическая сессия проводится не потому, что есть запрос, а потому что «так принято у успешных». Когда лучшая практика копируется без контекста. Форма копируется, содержание утрачивается, ритуал воспроизводится. Это карго-культ в галстуке. Разница между ним и жертвоприношением перед буровой — только в упаковке. Структура одна.
Первая часть книги разбирает теоретическое основание этого феномена. Лосев о мифе как личностной реальности. Элиаде, Франкл и Генон — о том, почему человек вообще переключается во внерациональное. Флоренский и Бахтин — о том, как меняется взгляд и почему власть любит карнавал. Фрейд, Юнг и Эриксон — о бессознательном как источнике магических решений. Нейронауки и квантовая когнитивистика — о границах объяснения. И, наконец, святоотеческое предание — о том, что монахи знали о мыслях и почему их модель через полторы тысячи лет не устарела. Это не интеллектуальная прелюдия. Это необходимость. Без неё любой разговор о магии становится либо насмешкой, либо морализаторством.
Кейсы — во второй части. Там теория встретится с реальностью. Вы увидите, почему структура магического решения едина: от Белого дома до нефтяной вышки в Азии. Почему корейский чеболь перевёл шаману сорок пять миллионов долларов. Почему основательница успешного бренда принимает стратегические решения в гипнотическом трансе. И почему всё это — не глупость отдельных людей, а системный ответ на пустоту, которую современная цивилизация создала, а заполнить не смогла.
Но у этой монеты две стороны. Те же самые механизмы, которые дают человеку иллюзию контроля, могут привести его на дно — в мир, где реальность рассыпается, а голоса начинают командовать. Одна из глав второй части ведёт читателя в пропасть, которую клиническая психиатрия называет шизофренией, но которая изнутри устроена так же, как магия, только без права выхода. Книга не боится этого чёрного полюса, потому что без него не понять природу и белого. Всё это — ветви одного дерева.
Что делать с этой структурой, как её распознавать и где проходит граница между магией и верой, между зависимостью и свободой, — об этом речь в главах, завершающих вторую часть. Спойлер: просвещение не работает. Запреты не работают. Чек-листы и пять шагов к свободе от магии — это та же магия, только в другой упаковке. Но кое-что работает. И это «кое-что» древнее и сложнее, чем хотелось бы тем, кто ищет быстрых решений.
Эта книга не для всех. Если вам нужны инструкции — вы их не найдёте. Если вы ждёте, что автор скажет, как вам жить, — не дождётесь. Если вы уверены, что рациональность — единственный инструмент взрослого человека, а магия — удел глупцов, — вы не узнаете ничего нового, а книга покажется вам тратой времени. Но если вы когда-нибудь замечали за собой, что в моменты настоящей неопределённости разум молчит, а рука тянется к чему-то, что нельзя объяснить, — возможно, мы говорим на одном языке.
Санкт-Петербург, 2026Часть I. Теоретический фундамент: Внерациональное как реальность
Глава 1. Диалектика мифа Алексея Лосева: почему человек не может жить в плоском мире
В 1930 году в Москве вышла книга человека, которого через несколько месяцев арестуют по сфабрикованному делу и отправят на строительство Беломорско-Балтийского канала. Алексея Фёдоровича Лосева спасут тогда от расстрела европейская известность и заступничество Горького, но книга его — «Диалектика мифа» — останется. Она переживёт и лагеря, и советскую власть, и самого автора. Сегодня она читается как один из самых смелых философских текстов XX века о том, как человек делает реальность.
Зачем Лосев в книге о принятии решений? Современная наука описывает ошибки, искажения, сбои. Она говорит, что человек ошибается потому, что его мозг экономит энергию, использует эвристики и подвержен эмоциям. Это правда, но это взгляд снаружи — взгляд экспериментатора, который знает «правильный» ответ. Лосев предлагает иное: посмотреть на магическое сознание изнутри, не как на ошибку, а как на особую реальность, в которой человек живёт не меньше, чем в реальности цифр и фактов. Без этого внутреннего взгляда мы никогда не поймём, почему умный человек в кризисе идёт к гадалке; мы будем бесконечно удивляться «глупости» и упускать суть.
Лосев начинает с утверждения, которое на любом позитивистском семинаре сочли бы провокацией: миф — это не выдумка, не ложь и не примитивная форма знания, которую человечество по мере развития счастливо изжило. «Под мифом обычно понимается выдумка, ложь, сказка, — пишет он, — и притом совершенно сознательная, ни в какой мере не принимаемая за действительность». И тут же возражает: это определение не годится уже потому, что оно исходит из «слепого доверия к научному мировоззрению и к науке вообще».
Для стороннего наблюдателя миф — действительно выдумка. Антрополог, изучающий меланезийский карго-культ, видит соломенные макеты самолётов и понимает, что никакой связи между этими макетами и прилётом грузов нет. С его внешней позиции это чистая выдумка, ложная причинно-следственная связь. Но Лосев не отменяет этой внешней правоты. Он говорит о другом: для человека, который находится внутри мифа и переживает его как единственную доступную реальность, эта связь не выдумана. Он не притворяется и не обманывает себя сознательно — он просто живёт в мире, где соломенный самолёт и настоящий связаны не физической причинностью, а магическим подражанием.
Чтобы определить миф позитивно, Лосев проводит его через ряд отрицаний.
Миф не есть выдумка. Выдумка предполагает сознательный обман, но человек, живущий в мифе, не обманывает — он живёт. Когда чиновник сверяет график с астрологом, он с внешней позиции заблуждается; но изнутри он не «притворяется, что верит», — он действительно переживает звёзды как живых собеседников.
Миф не есть научное построение. Лосев не противопоставляет миф и науку как ложь и истину. Для него наука — тоже миф, но миф особого рода. Научный миф оперирует безличными законами, причинно-следственными связями. Это не «более истинная» реальность, а просто иная мифическая реальность, в которой нет места личному обращению, чуду или знаку. Проблема не в том, что наука «неправильная», а в том, что она не может заменить собой все остальные мифы: человек не может жить только в научном мифе, потому что научный миф не отвечает на вопросы о смысле, судьбе и личном. «Наука не может разрушить мифа, — пишет Лосев, — она только сознаёт его».
Миф не есть идеальное бытие. Для платонической традиции подлинная реальность — это мир идей, бесплотных сущностей. Лосев решительно против. Мифическая реальность не парит над материальным миром, но пронизывает его. Дух реки не существует отдельно от реки — он проявляется через неё. Болезнь — не абстрактная идея, а конкретное страдание, имеющее имя. Это важно для понимания магии: она не работает в чистом сознании, ей нужна материальная опора. Ритуал, предмет, тело, слово — без этого миф бессилен.
Миф не есть метафора или аллегория. Лосев спорит с теми, кто видит в мифе только поэтический образ, за которым скрывается рациональное содержание. «Зевс — это метеорологическое явление», «Афродита — это сила любви» — для Лосева такие объяснения убивают миф. Миф не говорит «нечто иное» через образы, но говорит прямо. Зевс — это Зевс. Гадалка не «символизирует» доступ к тайному знанию — она действительно, по мнению клиента, этот доступ имеет.
После всех отрицаний Лосев даёт позитивное определение, которое я считаю главным открытием этой главы для понимания внерациональных решений. «Миф, — пишет он, — есть бытие личностное, или, точнее, образ бытия личностного, личностная форма, лик личности». Что значит «личность» в этом контексте? Не путать с современным психологическим понятием индивидуальности. У Лосева личность — это любая сущность, обладающая самосознанием, волей, чувством и — принципиально — телом. Но тело здесь понимается шире: это форма проявления, через которую личность являет себя. Дух реки не имеет плоти, но он имеет своё тело — реку, её течение, голос, берега. Икона — тело святого. Ритуальный жест — тело молитвы.
Главный тезис: для мифического сознания весь мир населён такими личностями. Река имеет своего духа, который гневается или милует. Звёзды не просто светят — они взирают и предопределяют. Болезнь — не сбой в биохимических процессах, а чья-то злая воля. Рынок — не безличный механизм спроса и предложения, а живая сила, которая может «отвернуться» или «смилостивиться». Миф — это всегда «кто», а не «что».
Этот переход от безличного «что» к личностному «кто» — ключ к магическому десижн-мейкингу. Современный человек, который в обычной, «профанной» жизни рассуждает о KPI и рыночных механизмах, в момент стресса или неопределённости легко переключается в этот лосевский режим. Представьте собственника, который перед подписанием контракта с новым партнёром вдруг начинает проверять его дату рождения — совместимость по знаку зодиака. Он не глуп; он просто в этот момент видит в звёздах не газовые шары, а живых собеседников. Или топ-менеджера, который, получив два противоречивых прогноза, в отчаянии открывает книгу на случайной странице и принимает первую попавшуюся фразу за знак. Он ищет не объяснения, а имени для той силы, которая давит на него.
Лосев идёт дальше и даёт этому акту называния предельно сильную формулу: миф есть «развёрнутое магическое имя». В архаических культурах знание истинного имени божества, духа или болезни означало власть над ним. Произнести имя в правильном ритуале — значит принудить силу явиться, уйти или изменить своё действие. Гадалка даёт ситуации имя, и бесформенный ужас обретает форму: «Это — порча», «Это — неблагоприятное положение Марса», «Это — твой кармический узел». Как только имя произнесено, мир из хаоса превращается в историю.
Самый известный пример мифического сознания, работающего по лосевским законам, — уже упоминавшийся карго-культ меланезийских племён. Во время Второй мировой войны островитяне наблюдали за американскими военными: самолёты привозили грузы, солдаты строили взлётно-посадочные полосы и передавали друг другу непонятные знаки. После того как военные ушли, туземцы, желая вернуть поток грузов, принялись имитировать увиденное — строить из соломы макеты самолётов, сооружать подобия взлётных полос и надевать самодельную униформу. С внешней позиции антрополога это трагикомичное заблуждение, но для самих островитян оно не таково: они просто живут в мифе, где подражание форме даёт доступ к силе, которая эту форму породила.
Теперь присмотримся к современному менеджеру. Он не глупее нас с вами, но в момент принятия решения живёт в другом мифе, нежели тот, который предписывает собирать данные, анализировать риски и советоваться с экспертами. Человек постоянно переключается между разными мифами. С утра мы рациональные менеджеры, работающие с отчётами. В обед мы слушаем астрологический прогноз и ловим себя на мысли, что «скорпионам сегодня не стоит начинать новое». Вечером мы стучим по дереву, чтобы не сглазить удачу. Каждый из этих переходов — смена мифа.
Магическое сознание включается не только у гадалок, но везде, где заканчивается наша уверенность и мы не знаем, что делать, — там, где анализ не даёт однозначного ответа, а решение принимать нужно.
Возьмём кайдзен — философию непрерывных улучшений, которую прославила Toyota. В оригинале это система, основанная на конкретных методах анализа потока создания ценности, стандартизации и обратной связи. Но многие компании внедряют кайдзен как ритуал: проводят «кайдзен-недели», заполняют «кайдзен-листы», нанимают «кайдзен-коучей» — при этом не имея ни малейшего представления о том, как устроена производственная система Toyota. Они строят соломенные макеты самолётов, искренне веря, что форма сама по себе принесёт результат. Это чистый карго-культ, только в галстуке. И таких примеров десятки: «лучшие практики», скопированные без понимания контекста; OKR, внедрённые как бюрократический ритуал; «стратегические сессии», которые проводят потому, что «так делают все успешные».
Почему же магическое решение так устойчиво, даже когда оно явно противоречит фактам? Здесь вступает в действие механизм, который когнитивная психология называет мотивированным рассуждением. Если предсказание сбылось — метод подтверждён; если не сбылось — значит, мы недостаточно верили, неправильно провели ритуал, или результат нужно интерпретировать иначе. Метод всегда прав. Лосев описал это задолго до когнитивной психологии: миф не может быть опровергнут изнутри, потому что он сам задаёт критерии истины. Наука признаёт свои ошибки и учится на них; магический миф — нет. Именно эта некорректируемость делает его таким привлекательным для человека, который боится неопределённости.
Изнутри любого мифа — астрологического, магического, корпоративного — все решения логичны и рациональны. Проблема не в том, что люди глупы. Проблема в том, что они находятся внутри и не видят своей системы координат со стороны. Снаружи карго-культ выглядит как заблуждение. Изнутри — как единственно возможный способ жить в мире, где самолёты приносят грузы, а ритуал даёт доступ к силе.
Лосев показал, как устроено мифическое сознание: личностно, именующе, чудесно. Но вопрос почему остаётся открытым. Почему человек вообще переключается в этот режим? Почему не живёт постоянно в мифе цифр и фактов? На этот вопрос отвечают трое мыслителей, к которым мы теперь обращаемся — Мирча Элиаде, Виктор Франкл и Рене Генон.
Ссылки к главе:
— Лосев А. Ф. Диалектика мифа. Дополнение к «Диалектике мифа» / А. Ф. Лосев; сост., подгот. текста, общ. ред. А. А. Тахо-Годи, В. Л. Троицкого; вступ. ст. А. А. Тахо-Годи; примеч. В. П. Троицкого. — М.: Мысль, 2001. — 559 с. — (Философское наследие; т. 130). — ISBN 5-244-00969-9.
— Letiche H. The Magic of Organization / H. Letiche, S. A. Linstead, J.-L. Moriceau. — Cheltenham; Northampton: Edward Elgar Publishing, 2020. — 320 p. — ISBN 978-1-83910-672-9 (cased). — ISBN 978-1-83910-673-6 (ebook) (в главе не упоминается, дано для интересующихся темой).
Глава 2. Мирча Элиаде, Виктор Франкл и Рене Генон: три ответа на вопрос «почему мы вообще переключаемся во внерациональное?»
Лосев блестяще показал, что мифическое сознание — не ошибка, но особая реальность, в которой человек живёт не меньше, чем в реальности цифр и фактов. Он объяснил, как устроен миф: личностно, именующе, чудесно. Однако вопрос почему остаётся открытым. Почему человек вообще переключается в этот режим? Почему не живёт постоянно в рациональном, аналитическом, научном мифе? Что заставляет умного, образованного, успешного человека в момент кризиса искать знаки, совпадения, советы гадалок?
На этот вопрос отвечают трое мыслителей, к которым я теперь обращаюсь, — очень разные по своим исходным позициям. Румынский историк религий Мирча Элиаде (1907—1986) объясняет потребность в священном. Австрийский психиатр Виктор Франкл (1905—1997), прошедший Освенцим, — экзистенциальный вакуум. Французский философ-традиционалист Рене Генон (1886—1951) — разрушение традиции и её подмену суррогатами. Каждый из них по-своему показывает, что внерациональное принятие решений — не случайный сбой, но закономерный ответ на глубинные человеческие потребности, которые современная секулярная цивилизация не удовлетворила, а загнала в подполье.
Начну с Мирчи Элиаде, который создал, возможно, самую влиятельную в XX веке теорию того, как религиозный человек воспринимает пространство и время. Элиаде не был богословом; он был феноменологом религий, то есть исследователем, который стремился понять религиозный опыт изнутри, не сводя его к социальным, экономическим или психологическим причинам. Именно эта установка делает его незаменимым для моего разговора.
Центральное различение, которое проводит Элиаде, — между сакральным (священным) и профанным (мирским). Для современного человека, живущего в секулярном, обезбоженном мире, это различие почти стёрто. Мы привыкли, что пространство однородно (метр — он и в космосе метр), время линейно и равномерно, а причины и следствия связаны механическими, безличными законами. Элиаде показывает, что такое восприятие мира — историческая аномалия, продукт Нового времени. На протяжении почти всей своей истории человечество жило иначе: мир был разделён на две сферы — профанную, повседневную, где действуют обычные законы, и сакральную, где в мир вторгается нечто запредельное, несоизмеримое с человеческими мерками.
Сакральная сфера не рассеяна равномерно, но проявляется в определённых местах и в определённые моменты. Элиаде называет такое проявление иерофанией (от греческого hieros — священный и phainein — являть). Камень, дерево, гора, река, храм, икона — любой предмет может стать иерофанией, точкой, где профанное пространство разрывается и открывается пространство иное, сакральное, подлинное. Для моего исследования это различение оказывается ключевым, ибо оно объясняет, почему внерациональные консультанты — гадалки, астрологи, шаманы — так часто работают в особой, ритуально оформленной обстановке, почему они выбирают «правильное» время для сеанса, почему клиент описывает свой опыт как «особый», «не такой, как все». Они переживают иерофанию. Комната, где гадают на картах Таро, в момент сеанса становится сакральным пространством, разрывом в однородной ткани профанного мира. Астролог, составляющий гороскоп, становится посредником между профанным временем (которое течёт равномерно) и временем сакральным (которое имеет качество, знак, судьбу).
Элиаде утверждал, что человек не может жить без сакрального. Потребность в иерофании, в разрыве однородной ткани профанного — это не прихоть и не культурный конструкт, но экзистенциальная, антропологическая константа. Даже самый закоренелый атеист в моменты кризиса, страха или предельной неопределённости начинает искать «знаки», «совпадения», «что-то такое, что выше нас». Именно эту потребность, эту тоску по иерофании, и обслуживает внерациональное принятие решений. Однако обслуживает она её в условиях, когда традиционные, легитимные каналы сакрального (церковь, таинства, молитва, община) либо отвергнуты, либо атрофированы. У человека есть потребность в священном — и нет храма, куда он мог бы пойти с этой потребностью. Тогда он идёт к гадалке. Не потому, что глуп, но потому что гадалка оказывается единственным оставшимся в его мире посредником между профанным и сакральным.
От Элиаде перейду к Виктору Франклу. Он прошёл Освенцим и Дахау, потерял в лагерях всех близких и именно из этого опыта вынес убеждение: человек может вынести любое «как», если у него есть «зачем». Франкл не был богословом; он был психиатром, основателем третьей венской школы психотерапии — логотерапии. Однако именно его светская позиция даёт мне язык для описания того, что происходит с человеком, когда мир теряет смысл.
Центральное для Франкла понятие — воля к смыслу. Он противопоставляет её как фрейдовскому «принципу удовольствия», так и адлеровскому «стремлению к власти». Первичная мотивационная сила человека — это не удовольствие и не власть, а поиск и реализация смысла. Человек не спрашивает «что я могу получить от жизни?»; он отвечает на вопрос, который жизнь задаёт ему: «что ты делаешь с тем, что тебе дано?» Смысл, по Франклу, открывается человеку в конкретной ситуации, когда он совершает свободный выбор в пользу той или иной ценности.
Второе ключевое понятие Франкла — экзистенциальный вакуум. Он ввёл этот термин для описания массового феномена послевоенного западного общества, когда человек, освобождённый от инстинктов и от традиций, вдруг обнаруживает, что не знает, чего он хочет. Ему больше не нужно бороться за выживание и не нужно подчиняться авторитету церкви или общины, но эта свобода оборачивается не радостью, а пустотой. Он делает то, что делают другие (конформизм), или то, что ему говорят делать (тоталитаризм), или то, что диктуют его инстинкты. Экзистенциальный вакуум проявляется в скуке, апатии, депрессии, в чувстве бессмысленности происходящего.
Здесь анализ Франкла напрямую смыкается с моим исследованием. Экзистенциальный вакуум не является изобретением второй половины XX века; это состояние систематически воспроизводится в обществах, которые в процессе секуляризации утрачивают традиционные религиозные структуры, дававшие человеку ответ на вопрос о смысле его существования. В России и на постсоветском пространстве этот процесс принял особенно драматические формы: сначала большевики попытались уничтожить Церковь физически, затем крах советской идеологии оставил огромный вакуум. В этом вакууме потребность в смысле не исчезла, но обострилась — и нашла выход в самых примитивных, дешёвых и опасных формах, включая массовое обращение к гадалкам, астрологам, тарологам.
Просветитель, глядя на расцвет эзотерики, обычно испытывает недоумение. Ему кажется, что достаточно объяснить людям, что звёзды — это термоядерные шары, а гадание — комбинация эффекта Барнума и холодного чтения, как потребность в магии исчезнет сама собой. Однако просвещение не лечит экзистенциальный вакуум, потому что экзистенциальный вакуум — это не дефицит информации, но дефицит смысла. Человек может прекрасно знать, что гороскоп — псевдонаука, и всё равно сверять с ним важное решение, ибо ему нужно не знание, а уверенность, надежда, чувство, что кто-то свыше о нём заботится.
Франкл прямо писал об опасности суррогатных форм обретения смысла, различая подлинные и неподлинные ценности. Подлинные ценности требуют от человека усилия, свободного выбора, принятия ответственности. Неподлинные ценности — те, которые не требуют усилия, которые можно купить, получить по рецепту. Гадалка предлагает именно неподлинную ценность: она даёт смысл без поиска, ответ без вопроса, уверенность без риска. Человек, уставший от неопределённости, хватается за этот ответ. Но плата оказывается высокой: его воля атрофируется, его способность к свободному выбору угасает, и он превращается в пассивного реципиента магических «ответов», не имеющих ничего общего с подлинным смыслом.
