Убийства по делу о молчании

Ее голос сорвался на высокую, визгливую ноту. Она поняла это и, сжав губы, снова села, стараясь взять себя в руки. Пальцы впились в подушки дивана.

– Извините, – прошептала она. – Я на нервах. Эта новость… и ваши вопросы…

– Я понимаю, – сказал Туманов, но в его тоне не было ни капли понимания. Была только холодная констатация. – Но ваша помощь важна. Чтобы предотвратить новые трагедии.

Она посмотрела на него с ужасом.

– Новые? Что… что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что смерть Ольги Родионовой может быть не последней. В той надписи, что была оставлена в подвале, говорится о правде. О правде, которую она не сказала. Возможно, и другие должны ее сказать. Чтобы остаться в живых.

Он не планировал говорить так прямо. Но ему нужно было увидеть ее реакцию. И он увидел. Светлана побледнела так, что румяна на ее щеках стали выглядеть яркими, как мазки гуаши на бумаге. Ее дыхание участилось. Она снова схватила платок, прижала его к губам.

– Это… это чья-то злая шутка. Больной человек.

– Возможно. Но больной человек знает детали. Знает, что Ольга была ключевой фигурой в той истории. Знает, где хранились вещи Анны Калининой. Он оставил рядом с телом Ольги ключ. От комнаты 412.

Теперь она не могла скрыть дрожь. Она обхватила себя руками, будто замерзла.

– Ключ? Какой ключ?

– Старый, ржавый. От того старого замка. Вы его помните?

Она медленно покачала головой, но это был не жест отрицания, а жест отторжения, будто она отгоняла от себя навязчивый образ.

– Не помню… не знаю… комната была заперта потом… я не…

– Светлана Игоревна, – Туманов наклонился вперед, его голос стал тише, но от этого только весомее. – Что случилось в ту ночь? Не в протоколе. На самом деле. Что вы делали? Что делала Ольга? Что случилось с Аней?

***

(Воспоминание Светланы, данное читателю)

Это было не в ноябре, а раньше, в октябре, когда листья во дворе уже пожелтели, но еще не облетели, и сквозь них пробивался холодный, косой свет. Комната 412 тогда еще не была склепом. Это была обычная комната, такая же, как у всех: три кровати, стол, полки. Но пахла она иначе. Не борщом и духами, а чем-то домашним: сушеными травами, которые Аня привезла из деревни, и дешевым мылом «Детское». Еще там пахло страхом. Страхом Ани.

Она сидела за столом, склонившись над конспектом. Ее спина, худая, с выступающими лопатками под ситцевой блузкой, была напряжена. Светлана стояла в дверях, прислонившись к косяку, и смотрела на нее с чувством, которое тогда называла презрением, а теперь, если бы решилась заглянуть вглубь себя, назвала бы завистью. Завистью к той тишине, что жила внутри этой девушки, к той нездешней сосредоточенности, с которой та могла часами сидеть над книгой.

– Калинина, – сказала Светлана, и ее голос прозвучал громко, резко, нарушая тишину. – Опять в своем мире? Все на танцы пошли, а ты тут как монашка.

Аня вздрогнула, но не обернулась.

– Мне надо дочитать, – тихо сказала она.

– Что дочитать? Про крепостное право? Да выучила уже, как «Отче наш». Иди лучше с нами. Сегодня Ленка из пятой комнаты день рождения отмечает, вино будет. Настоящее, грузинское.

– Я не пью, – еще тише ответила Аня.

– А, точно, – Светлана усмехнулась. – Ты же целомудренная. Слушай, а что это у тебя на полке? – она не дожидалась ответа, шагнула внутрь, протянула руку к аккуратной стопке тетрадей в синих обложках. – Дневник пишешь? «Сегодня видели, как я с профессором Аркадием Львовичем после лекции говорила. Он мне книжку свою дал. Все завидуют»?

Аня резко обернулась. Ее лицо, обычно бледное, залила краска.

– Отстань, Света. Оставь мои вещи.

– Ой, зашипела! – Света засмеялась, но смех был колючим, злым. Она взяла верхнюю тетрадь, полистала. – Какие красивые буквы. Прямо как в старинной книге. И что это? Стихи? Ты стихи пишешь?

– Отдай! – Аня вскочила, попыталась вырвать тетрадь. Но Светлана была выше, ловчее. Она отшатнулась, высоко подняв руку.