Просто рассказы

И вот этот гость умирал. От жажды. Дерево усыхало, струны теряли упругость, войлок молотков превращался в труху. Его смерть была невероятно вежливой и растянутой. Он не рухнул, не развалился. Он просто… переставал быть роялем. Постепенно. Клавиша за клавишей. Сначала замолчало верхнее «ля». Потом откликнулась педаль. Потом стихла вся середина. Он не ломался. Он стирался. Как надпись на песке, на морском берегу.

Я придумал ритуал. Каждый вечер, ровно в десять, нажимал одну и ту же клавишу – «до» первой октавы. Ноту, с которой начинается всё. Она отзывалась глухим, ватным стуком. Не звуком, а его тенью. Я здоровался. Говорил: «Ещё один день, Август. Держись».

А однажды, в грозу, когда город замер в ожидании первого удара, я спустился и сел за него. Не чтобы играть. Чтобы присутствовать. Положил руки на клавиши. Они были прохладными и странно живыми, как спина огромного спящего зверя. И в этот миг грянул гром. Не раскат, а удар такой силы, что задрожали стёкла.

И рояль вздохнул.

Это не был звук. Это было движение. Всё его тело, вся сложная архитектура из дерева, металла и клея, дрогнула единым импульсом. Струны, все до одной, отозвались едва слышным, ледяным звоном – хором призраков. Это длилось долю секунды. Эхо удара, пойманное в деревянной ловушке.

В этот миг я всё понял. Его не бросили. Его оставили стереться. Потому что вывезти – значит признать, что музыка ушла. А оставить – значит сохранить призрачную возможность её возвращения. Пусть даже в виде пыли на крышке. Это был не акт жестокости. Это была форма веры. Или суеверия.

На следующее утро приехали грузчики. Риелтор нашёл, куда его деть – в музыкальную школу на окраине, на запчасти. Они обмотали рояль упаковочной плёнкой, и под ней чёрный матовый корпус стал похож на кокон. Когда они выносили его, одна из ножек задела за косяк.

И оттуда, из глубины кокона, вырвался звук. Один-единственный. Чистый, ясный, как утренний колокольчик. «До» второй октавы. Та самая нота, что звучит в самых светлых, летящих пассажах, полных надежды.

Он простился. Не стонами распада, а ясным, детским голосом. Как будто на мгновение снова стал не гостем по имени Август, а инструментом. Машиной для производства чуда.

Теперь внизу тихо. Гробовая тишина, которую не нарушить. Я всё ещё спускаюсь туда иногда. Сажусь на то же место. Кладу руки на несуществующие клавиши. И играю. Самую тихую музыку на свете – музыку отсутствия. Она соткана из пауз, из памяти о звуке, из пылинок, что кружатся в луче закатного солнца, падающем на пустой паркет.

Она прекрасна. Потому что в ней есть всё, кроме конца. Ибо то, что однажды зазвучало по-настоящему, не может умолкнуть насовсем. Оно просто уходит вглубь. В материал мира. И ждёт следующего грома, чтобы вздохнуть единым импульсом – эхом былого чуда.

ДОЖДЬ

С возрастом мы перестаем общаться

с некогда близкими нам людьми

Белорусь сегодня 14 июня 2025 г.

Мы шли – я и мой отец. Молча, как два случайных попутчика в одном людском потоке. Между нами – двадцать лет недомолвок и давняя привычка говорить только о погоде. Его рука крепко держала зонт. Моя – пряталась в кармане.

И тут я увидел.

Его ботинок – чёрный, полированный, безупречно строгий – намеренно, почти торжественно шагнул в лужу. Не обошёл, не перепрыгнул. Именно вошёл, издав скупой, тихий всплеск. Вода залила кожу, сделала её тёмной, тяжёлой, внезапно настоящей.

И я – тридцатипятилетний, в своём важном взрослом пальто – шагнул следом. В ту же самую лужищу. Холод просочился сквозь подошву мгновенно, будто только и ждал этого разрешения.

Мы не взглянули друг на друга. Не усмехнулись. Но в этом молчаливом, мокром шаге прозвучало больше, чем во всех наших уместных разговорах за последние годы. Мы просто пошли дальше – уже с промокшими ногами, уже немножко сообщники.

Иногда близость – это не объятия. Это немое согласие промочить ноги в одной и той же осенней воде. Чтобы потом идти рядом, чувствуя один и тот же холод и одну и ту же тихую, сырую правду.

А дождь всё шёл, стирая всякие границы между небом и землёй.

И между нами – тоже.

МЕЧТА УДИЛЬЩИКА (рассказ без "Р")

Если ребёнок не будет выговаривать все звуки родного языка, у него: возникнут проблемы в общении;. появятся комплексы, которые помешают ему в полной мере Калужская неделя 28 января 2026 г.

Что за чудо, ужение голавля на восходе. Песня петуха, едва заметная утоптанная стежка, змеящаяся по влажному лугу, скользкий глинистый спуск к воде, и заветная цель – сколоченные из плавника мостки. Вот и Волга.

Властно, тяжело и беззвучно катит к далекому Каспию свинец своих вод матушка Волга. И только отдельные косички воды у самых мостков весело сплетаются между собой и с мелодичным звоном валдайских колокольчиков бегут вдоль песчаного плёса. Слышен легкий шелест камыша.

Плотный туман от воды окутывает пуховым влажным одеялом и кажется что ты единственный человек в необъятной вселенной. Только ты, удочки, насадка и водная гладь. Но нет. Сонный луг покидает ночная нега всполошенная лучами восходящего солнца. Зашелестев сухими листьями, шмыгнет по своим делам ещё сонная мышь. Из голубеющей выси неба нет-нет, да и донесется охотничий свист сокола. С дальнего, увитого туманом заливного луга слышны щелчки пастушьего кнута и мычание выгоняемого на выпас стада. Чудесный денёк.

Вот задача. С какой насадки начать? Что сегодня по вкусу лакомке голавлю? Зеленый кузнечик, пойманный сачком на земляничной поляне или кусочек белого, душистого домашнего хлеба? Начну, пожалуй, с хлеба. Нежно, чтобы не сжать и не помять душистый мякиш, отщипываю его от буханки и наживляю удочку. Тихонько опускаю снасть в бегущую воду и петля за петлей спускаю леску с катушки. Стеклянный поплавок скользит вслед за насадкой готовый чутко откликнуться на малейшую поклевку. Попытка за попыткой, не клюёт. Истекает час, следующий, еще один. Последняя надежда. Кузнечик.

Внимательно вглядываюсь в движения поплавка. Откуда то, из глубины подсознания всплывает детское заклинание, давным-давно выдаваемое сельскими пацанами за великую тайну успешного ужения. «Щука, щука клюй, клюй на собачий…» далее было совсем непечатно, поэтому отгоняю эту мысль как не актуальную и слежу, слежу, слежу.

Показалось? Да нет, шевельнулся поплавок, и повело, повело. Хлесткая подсечка и удилище сгибается дугой. Где-то в глубине бьется, воюет со мной таинственный великан

Пядь за пядью, дюйм за дюймом подтаскиваю его к мосткам. Визжит катушка удилища и звенит натянутая леска. Уже близко. Где же подсак? Как бы ни ушел.

И вот оно, счастье удильщика. В моих ладонях долгожданная пойманная удача. От нахлынувших чувств во всю силу легких пою детское заклинание «о щуке», на бис от местных лягушек исполняю его еще и немного успокоившись, любуюсь уловом.

Живой слиток платины. Жемчужный блеск чешуи, огненно-малиновые плавники на животе и темно-алые на спине. Язь!!! Спасибо тебе. Своим появлением, как художник заключительным, сочным мазком кисти, ты дополнил этот летний день.

Отпускаю. Выходные удались.

БАБУШКИНО ВАРЕНЬЕ

Испорченный телефон. Почему близкие перестают слышать друг друга

Москва 24, 7 марта 2023 г.

Даша, 10 лет

Мама говорит, что мы едем к бабушке «помогать по хозяйству». На самом деле это значит: мы будем три дня перебирать ягоды, мыть банки и слушать, как дедушка рассказывает, что раньше варенье варили в огромных медных тазах, а сейчас всё не так.

Я люблю бабушкин дом. Там пахнет деревом и яблоками. На крыльце лежит рыжий кот Барсик, которому, кажется, сто лет. Бабушка дает мне фартук с карманом, я складываю туда сухие листики и думаю, что из них получился бы отличный гербарий.

Вечером мы сидим на кухне. Бабушка снимает пробу с варенья – макает ложку, дует, протягивает мне. Я обжигаю язык, но терплю. Вкусно же. Дедушка говорит:

– А помнишь, Даш, твоя мама в твои годы однажды все ягоды съела, пока бабушка за сахаром ходила.

Мама краснеет. А мне смешно. Как же я могу помнить? И вообще, неужели она тоже была маленькой? Неужели она тоже тайком ела ягоды из таза?

Я смотрю на маму. Она улыбается и гладит бабушку по руке.

Мне кажется, что семья – это когда у тебя есть такие вечера на кухне, с горячим вареньем и историями, которые повторяются из года в год.

Елена, 38 лет

В детстве я ненавидела ездить к бабушке. Это всегда означало одно: никаких мультиков, никаких подружек, только бесконечные смородина, вишня, крыжовник, комары и дедушкины лекции о том, как правильно держать нож. Я мечтала вырасти и уехать в город, где никто не заставляет тебя перебирать ягоды.

Сейчас я мечтаю об обратном.

Мама постарела. Раньше ее руки мелькали так быстро, что я не успевала подставлять миску, а теперь она режет яблоки медленно, осторожно, будто боится поранить не пальцы, а само яблоко. Отец уже не рассказывает про тазы – он сидит в кресле и смотрит в окно, хотя за окном только старый сад и соседский забор.

Я смотрю на Дашу. У нее перепачканные вареньем щеки и совершенно счастливое лицо. Она слушает мою маму так, как я никогда не слушала. Она не знает, что эти вечера когда-нибудь кончатся.

Я вдруг понимаю: семья – это не просто люди, которые тебя родили. Это люди, ради которых ты готова три дня перебирать смородину, потому что для них это важно. А ещё потому, что для тебя это тоже уже важно.

Вечером, когда Даша засыпает, я сижу на кухне с мамой. Она наливает мне чай и говорит:

– Хорошая у тебя дочка.

Я киваю.

– Ты тоже была хорошая, – добавляет она тихо.

Я отворачиваюсь к окну, потому что в горле встает ком. Стыдно за ту себя, которая хлопала дверью. Мама гладит меня по руке – точно так же, как час назад я гладила ее.

Анна Ивановна, 68 лет

Болят колени. И спина. И вообще, когда мне было сорок, я думала, что старость – это что-то далекое, почти ненастоящее. А теперь смотрю на Лену и вижу себя. Ту себя, которая спешила, не слушала, хлопала дверью. Господи, как же мы похожи.

Варенье в этом году удалось. Вишневое с яблоками – густое, темное, как смола. Дашка уплела полбанки, вымазалась вся, смеется. Лена сидит рядом, усталая после дороги, но молчит, не торопит.

Я вспоминаю, как моя мама варила варенье в огромном тазу на плите, и мы с сестрой дрались за пенку. Мамы уже двадцать лет нет. А вкус тот же. И пенка та же.

Семья – это что? Раньше я думала: это долг. Надо кормить, лечить, воспитывать. А теперь понимаю: семья – это когда у тебя есть кому передать таз. Есть кому рассказать, как отличить зрелую ягоду от незрелой. Есть тот, кто будет слушать.

Дедушка мой, царство небесное, говаривал: «Пока варенье варится – дом живёт».

Смотрю на плиту, на пузырьки, на дочку, на внучку.

Живёт.

Дедушка, 69 лет

Я плохо слышу, поэтому просто сижу в кресле и смотрю.

Женщины на кухне – это особый порядок вещей. Там свои законы, свой ритм. Моя задача – вовремя кивнуть и не мешать.

Дашка похожа на Лену в детстве. Такая же светлая, такая же упрямая. Лена похожа на тещу. На Анину мать.

Я смотрю на них всех и думаю: а ведь это одно и то же лицо. Глаза, улыбка, привычка прикусывать губу, когда режут яблоки.

Семья – это просто. Это когда у тебя за спиной – три поколения, а впереди – четвертое. И все они сейчас на этой кухне, под одной лампой, с одним вареньем. И это и есть счастье.

В детстве я думал, что взрослые – это другие люди. Теперь знаю: взрослые – это те же дети, только с больными коленями и седыми висками.

Я закрываю глаза.

За окном темнеет. Варенье булькает. Кот спит.

И больше ничего не надо.

РЫЖИЙ

Крадут миллионы, а бродяч