Мертвые души 2

Михаил Мясников

Мертвые души 2

Глава 1

Утро в имении Тентетникова не отличалось от тысячи других, канувших в безвестность дней. Оно не рождалось с первым лучом солнца, а скорее выползало из серой пелены тумана, что плотно укутала парк и поля. Небо над усадьбой было низким, свинцовым, готовым вот-вот пролиться холодным дождем на размокшие дороги и почерневшую листву. В такую погоду сама природа, казалось, впадала в оцепенение, и лишь мокрые галки хрипло переругивались на старых липах.

Андрей Иванович Тентетников, барин тридцати трех лет, проснулся поздно. Не то чтобы он спал сладко — сон его был тяжел, беспокоен и прерывист, как стук дятла по больной сосне. Проснувшись, он долго лежал, глядя в высокий потолок своей спальни, где по углам уже начинал скапливаться сумрак. День не сулил ничего нового, кроме привычной череды пустых занятий, и эта мысль придавливала к перине сильнее любого физического недуга.

Наконец, издав глубокий вздох, похожий на стон ветра в печной трубе, он позвонил в колокольчик. Явился заспанный слуга с рукомойником. Умывание заняло полчаса: Андрей Иванович медленно, с видимым усилием тер лицо холодной водой, словно пытаясь смыть не только ночную усталость, но и саму необходимость начинать этот день. Завтрак, накрытый в столовой, остыл. Он лениво поковырял вилкой яичницу, выпил чашку жидкого кофия и снова погрузился в апатичное созерцание окна.

Его кабинет, куда он перешел после завтрака, являл собой памятник несбывшимся надеждам. На столе громоздились кипы книг по агрономии, политэкономии и философии, купленные некогда с пылким юношеским энтузиазмом. Теперь они покрывались тонким слоем пыли. Рядом лежали начатые и брошенные «Записки об улучшении быта крестьян», испещренные витиеватыми, но совершенно нежизнеспособными прожектами. Когда-то он верил, что сможет создать здесь, в глуши, некий идеал просвещенного хозяйства, где мужик будет трудиться осмысленно, а земля приносить сторицей. Реальность оказалась груба и неповоротлива. Его реформы встретили глухое сопротивление, непонимание и тихий саботаж. Мужики кланялись в пояс, а делали по-своему; урожай гнил на корню; приказчик воровал.

Тоска навалилась с новой силой. Чтобы заглушить её, Тентетников подошел к книжному шкафу, взял первый попавшийся том, но читать не смог — строки плыли перед глазами. Тогда он сел за бюро, достал чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу и замер. Мысли его были подобны осенней грязи: вязкие, темные и бесформенные. О чем писать? Кому?

Единственным светлым пятном в этой картине увядания была Уленька Бетрищева, дочь генерала-соседа. При воспоминании о ней его бледное лицо на мгновение оживилось. Она была воплощением той чистоты и деятельного добра, которых так не хватало вокруг. Но и это воспоминание теперь отдавало горечью. Генерал, человек старой закалки, однажды позволил себе фамильярность, обратившись к нему на «ты». Для щепетильного Андрея Ивановича это стало последней каплей. Он вспылил, наговорил резкостей и навсегда порвал отношения с домом Бетрищевых. С тех пор он заперся в своем поместье, превратив добровольное уединение в тюрьму для собственной души.

День тянулся бесконечно. После обеда, состоявшего из вчерашнего супа и холодной телятины, Тентетников вновь оказался у окна. Он смотрел на унылый пейзаж: на голые ветви сада, на размытую дорогу, уходящую в бескрайнее серое поле. Жизнь проходила мимо. Энергия, данная ему природой, не находила выхода и сгорала впустую, превращая его существование в тусклое тление. Он был не злодеем, не лентяем в простом смысле этого слова. Он был «коптителем неба» — человеком, чья душа, подобно сырому полену в печи, чадила едким дымом разочарования, не давая ни света, ни тепла. И впереди не виделось никакого просвета, кроме такой же бесконечной череды пустых, бессмысленных дней.

Вдруг тишину, нарушаемую лишь монотонным шумом дождя, прорезал отдаленный звук. Это был звон бубенцов. Кто-то ехал по раскисшей дороге, приближаясь к его одинокой усадьбе. Андрей Иванович прислушался. Звук становился все громче, настойчивее, разрывая мертвенную пелену его одиночества и предвещая скорые перемены.

Вскоре в столовую, где Тентетников всё ещё стоял у окна, застыв с недопитым чаем, вошел лакей Прохор. Старик шаркал ногами и говорил так тихо, словно боялся спугнуть гостя.

— Барин... Там до вас проезжий пожаловали. Экипаж у них, говорят, в грязи по самую ось увяз. Просят приюта и дозволения обсушиться.Тентетников вздрогнул, будто пробуждаясь от долгого сна. На лице его промелькнуло сначала раздражение — вторжение чужака в его скорбное одиночество казалось кощунством, — но тут же сменилось вялым любопытством.— Кто таков? Из каких будет? — спросил он, не оборачиваясь.— Не сказался толком. Одет справно, по-городскому, но без форсу. Говорит складно, вежливо. Павел Иванович Чичиков, коллежский советник в отставке, — доложил Прохор, заученно перечисляя титулы, которые гость успел ему сообщить.— Пусть войдёт, — после долгой паузы махнул рукой Андрей Иванович. — Вели подать горячего сбитня да закусок каких-нибудь сооруди. И пусть Степан затопит камин в голубой гостиной.

Через несколько минут дверь отворилась, и на пороге появился сам господин Чичиков. Это был человек неопределённых лет и среднего роста, с округлым лицом и выражением не то чтобы приторной, а какой-то идеально выверенной приветливости. Он не улыбался широко, что было бы неуместно в доме, где царила хандра, но уголки его губ были слегка приподняты, готовые в любой момент сложиться в приятную, располагающую улыбку. Его глаза, маленькие и живые, мгновенно обежали комнату, оценивая и обстановку, и самого хозяина.

— Помилуйте, Андрей Иванович! — воскликнул он мягким, бархатистым голосом, делая шаг вперед и прижимая руки к груди. — Какое несчастье! Я ехал к родственнику своему, полковнику Кошкарёву, будь он неладен с его новыми дорогами, и вот — увяз по самые уши! Мой Селифан, бестия, уверял, что знает короткую дорогу через ваши владения. Если б не ваше великодушие, пришлось бы мне ночевать в тарантасе посреди чистого поля, рискуя подхватить жестокую простуду!

Он говорил быстро, легко, пересыпая речь шутливыми замечаниями о погоде и дорожных тяготах, но при этом ни на секунду не переставал внимательно следить за реакцией собеседника. Тентетников, привыкший к угрюмому молчанию своих дворовых, поначалу опешил от этого словесного потока. Однако обходительность гостя была столь искренней, а сетования на судьбу столь комичны, что ледяная корка отчуждения дала первую трещину.

— Что ж вы стоите, батюшка мой! — засуетился Тентетников, обретая вдруг давно забытые манеры гостеприимного хозяина. — Вы промокли! Вам необходимо переодеться во что-то сухое. У меня как раз остался отличный халат покойного дядюшки... Прохор! Немедленно неси халат для Павла Ивановича! И распорядись насчет обеда! Нет, нет, я настаиваю! Вы мой гость, и я не приму отказа. В моем положении это единственное развлечение — выслушать столичные новости из первых уст.

Чичиков рассыпался в благодарностях, отказываясь от халата (он-де уже обсох у жарко натопленного камина), но с радостью принял приглашение к обеду. За столом произошла настоящая метаморфоза. Хозяин, который час назад едва мог поднять ложку, теперь оживился. Разговор полился рекой. Чичиков оказался удивительным слушателем и еще более удивительным рассказчиком. Он умело лавировал между темами: немного сплетен о петербургских чиновниках, остроумный анекдот о каком-то купце-миллионере, легкий философский пассаж о превратностях судьбы, приправленный самоиронией.

— Знаете ли, Андрей Иванович, — говорил он, аккуратно накладывая себе грибков, — я много размышлял в дороге. Вот сидим мы здесь, вдали от суеты, окруженные этой величественной, хоть и печальной природой. А ведь жизнь проходит! Мы коптим небо, пока другие действуют. Я, признаться, и сам человек неприкаянный, вечный странник, ищущий своего места под солнцем. Но сидеть сложа руки — это, право слово, преступление против самого себя.

Эти слова попали точно в цель. Тентетников, чьи щеки впервые за многие месяцы окрасились румянцем, горячо поддержал разговор. Он начал рассказывать о своих юношеских мечтах, о книгах, о неудавшихся реформах. Чичиков не перебивал, лишь вставлял сочувственные «Ах, как я вас понимаю!» или «Да-да, бюрократия заела!». Он пил эту исповедь, смаковал её, понимая, что перед ним сидит не просто скучающий помещик, а идеальная жертва — человек богатый, разочарованный и абсолютно одинокий, жаждущий понимания.

К концу вечера они беседовали уже как старые друзья. Тентетников, провожая гостя в отведенную ему комнату, даже предложил задержаться на пару дней, чтобы дождаться, пока дороги подсохнут.— Право слово, Павел Иванович, ваша компания — лучшее лекарство от моей хандры. Оставайтесь. Расскажете мне подробнее о ваших планах. Я слышал, вы интересуетесь хозяйственными делами?— Ах, Андрей Иванович, — вздохнул Чичиков, берясь за ручку двери. — Мои дела — это сплошные хлопоты и поиски. Но рядом с таким просвещенным человеком, как вы, я чувствую, что даже мои мелкие заботы приобретают иной смысл. Благодарю вас за приют и душевный разговор. Я остаюсь. Оставшись один, Чичиков позволил себе сбросить маску радушия. Лицо его стало жестким и сосредоточенным. Он подошел к окну, выходившему во двор, и долго смотрел на темные силуэты построек. «Вот оно, гнездышко, — думал он, поглаживая подбородок. — Птичка сидит нахохлившись, замерзла. Ничего, я её сейчас согрею. Главное — не спешить. Сначала войти в доверие, стать своим. Узнать все ходы-выходы, посчитать души... А этот Тентетников — занятный экземпляр. Коптитель неба, значит. Ну-ну. Небо покоптится, а капиталец сколотится». Он усмехнулся в темноте, лег в постель и почти сразу захрапел — спокойно и деловито, как человек, хорошо сделавший свою работу. А в другом крыле дома, лежа без сна на высоких пуховых перинах, Андрей Иванович Тентетников смотрел в потолок и чувствовал, как глухая тоска, сжимавшая его сердце долгие годы, медленно отступает, уступая место робкой надежде. Он больше не был одинок.

Следующие дни превратились для Тентетникова в настоящий праздник общения, которого он был лишен так долго. Чичиков оказался не просто приятным собеседником, а настоящим виртуозом светской беседы и душевного разговора. Он действовал с филигранной точностью, словно опытный садовник, который знает, какое растение нужно полить, чтобы оно расцвело.

Чичиков понял главное: Тентетников страдал не столько от одиночества, сколько от ощущения собственной никчемности и невостребованности своих идей. Поэтому он предоставил Андрею Ивановичу роль главного оратора. За утренним кофе, во время прогулок по раскисшему парку или вечерами у камина, Чичиков задавал наводящие вопросы и превращался в идеального слушателя.— Вы говорите о системе севооборота? Помилуйте, это же целая наука! А ваши мысли об общинном укладе... Я, признаться, профан в этом деле, но вы заставляете меня взглянуть на русскую деревню совершенно иначе. Ваша эрудиция поразительна!Он буквально зеркалил идеи хозяина, восхищаясь его начитанностью и благородными порывами. Для Тентетникова, привыкшего к тому, что его прожекты называют чудачеством, такое искреннее (как ему казалось) признание было живительным бальзамом. Он часами мог рассуждать о философии и сельском хозяйстве, видя в глазах гостя неподдельный интерес.

Чичиков мастерски создавал атмосферу доверительности. Он постоянно подчеркивал их мнимое сходство.— Знаете, Андрей Иванович, я ведь тоже чувствую себя лишним человеком в этом мире наживы. Все эти чиновники, карьеристы... Им чужды высокие материи. Они смотрят на жизнь как на бухгалтерскую книгу. Мы с вами — другие. Мы ищем смысл, мы думаем о душе.Эта лесть была тонкой и ненавязчивой. Она возводила стену между ними, «избранными», и остальным миром. Тентетников начал видеть в Чичикове единомышленника, брата по духу, который один способен понять глубину его страданий и величие его упущенных возможностей.

Тема генерала Бетрищева и Улиньки висела в воздухе. Чичиков не лез в душу сразу, но постепенно, через рассказы о важности семейных уз и уважении к старшим, он подвел разговор к нужной теме.— Гордость — прекрасное качество, но иногда она служит плохую службу. Жизнь коротка, а старшие часто бывают резки не от злого сердца, а от простоты души. Неужели минутная обида стоит вечной разлуки с тем, кто вам дорог?Эти слова попадали точно в цель. Чичиков не уговаривал, он лишь размышлял вслух, оставляя Тентетникову самому делать выводы. И вывод напрашивался сам собой: гость прав. Его затворничество бессмысленно, оно наказывает только его самого и лишает счастья Улиньку.

На фоне апатичного хозяина подвижность и энергия Чичикова выглядели особенно выигрышно. Павел Иванович не сидел на месте. Он обошел все имение, заглянул на конюшню, поговорил с приказчиком (вежливо, но строго), даже дал пару дельных советов по мелкому ремонту дома. Эта суета, пусть и поверхностная, создавала контраст. Рядом с ним Тентетников чувствовал себя еще более неповоротливым и ленивым, что подсознательно толкало его к активности. Гость заражал своей витальностью.

К концу третьего дня Тентетников уже не представлял жизни без своего нового друга. Когда Чичиков, сидя в кресле после ужина, задумчиво произнес:— Завтра мне бы хотелось засвидетельствовать почтение вашему соседу, генералу Бетрищеву. Говорят, человек он строгий, но справедливый. Да и новости армейские послушать было бы любопытно...Андрей Иванович встрепенулся. В голове его мгновенно сложился план.— К генералу? — переспросил он небрежным тоном, стараясь скрыть волнение. — Что ж, я мог бы составить вам компанию. Давненько не бывал у него. Неловко как-то... Но ради вас, Павел Иванович, пожалуй, нарушу этот глупый обет молчания.

Лицо Чичикова озарилось самой теплой и благодарной улыбкой, на какую он только был способен.— Друг мой! Как я рад! Это будет прекрасный шаг. Вы сами увидите, всё окажется проще, чем вы думаете. А я буду счастлив выступить миротворцем.В эту минуту Тентетников любил Чичикова как родного брата. Он не замечал холодного блеска в глазах гостя, когда тот отворачивался к огню, думая уже не о примирении влюбленных, а о том, как ловчее подобраться к генеральским мертвым душам. Иллюзия дружбы была создана. Дверь в дом Бетрищевых для Чичикова теперь открывалась рукой самого Тентетникова.

На следующий день, после успешной вылазки к генералу Бетрищеву (где Чичиков блистал, а Тентетников лишь молча краснел при виде Улиньки), в имение Тентетникова вернулось некое подобие жизни. Вернее, жизнь вернулась только в кабинет хозяина, где теперь постоянно пахло дорогим табаком и звучал бархатистый голос гостя.

Чичиков понял: чтобы окончательно поработить душу этого «коптителя неба», мало просто слушать — нужно стать его рупором, апологетом его несбывшихся мечтаний. И он начал с главного — с бумаг, что пылились на столе.

— Андрей Иванович, друг мой! — воскликнул Павел Иванович как-то вечером, взяв в руки одну из тетрадей в потертом кожаном переплете. Он надел пенсне, которое носил скорее для солидности, чем по необходимости, и углубился в чтение. Тентетников замер. Это были его «Записки о фундаментальном переустройстве земледелия» — плод бессонных ночей и горьких разочарований.

— Помилуйте... — смущенно пробормотал хозяин. — Это же так, черновики... Бесплодные фантазии. Я пытался применить здесь теорию разделения труда, но наш русский мужик...

— Вздор! — перебил его Чичиков, отрываясь от чтения. Глаза его горели неподдельным энтузиазмом. — Как вы можете так говорить? Это же гениально! Вот здесь, смотрите: «Введение системы артельного возделывания технических культур». Вы опередили свое время минимум на полвека! Да за такие мысли вас должны носить на руках!

Тентетников недоверчиво посмотрел на гостя, ища в его лице следы насмешки. Но видел лишь искренний восторг.— Вы читали Жан-Жака Руссо? Нет? А ведь ваши идеи перекликаются с ним! Естественное право человека на свободный труд, облагороженный просвещением! Вы предлагаете не просто заставить мужика работать, а заинтересовать его! Дать ему долю в прибыли! Это... это гуманизм высшей пробы!

Чичиков вскочил и начал ходить по кабинету, размахивая рукописью.— Представьте себе, Андрей Иванович! Мы берем вашу систему, дорабатываем детали... Вы могли бы представить этот проект в Вольном экономическом обществе! Петербург ахнет! Вас пригласят ко двору! Государь император лично заинтересуется вашим методом искоренения бедности! Вы станете знаменем нового поколения помещиков!

Он говорил без умолку, рисуя картины триумфа. В его словах Тентетников видел себя уже не неудачником, прозябающим в глуши, а реформатором всероссийского масштаба, спасителем отечества от экономической стагнации. Голова у Андрея Ивановича шла кругом.

Но Чичиков не останавливался. На следующий день объектом восхвалений стала философия.— Ваша метафизика, дорогой мой! — вещал он за вечерним чаем. — Ваше сравнение русской души с непаханым полем, которое ждет своего сеятеля! Это мощно! Это глубже, чем у славянофилов! Они говорят о почве, а вы говорите о семени! О том самом божественном начале, которое спит в каждом русском человеке и которое нужно разбудить светом знания!

Тентетников, который считал свои философские экзерсисы пустой тратой времени, сидел красный от удовольствия и выпитого мадейры. Ему казалось, что он заново рождается. Каждое слово Чичикова было целебным бальзамом на старые раны самолюбия.

Павел Иванович действовал как опытный дирижер. Он знал, что человек, разуверившийся в своих идеалах, подобен сломанной лютне. Нужно лишь подтянуть струны его тщеславия, и она зазвучит дивной музыкой. Он хвалил всё:

Книги:«Ваша библиотека — это сокровищница! Этот трактат о пчеловодстве — я нашел там столько параллелей с государственным устройством!»

Планы:«Ваш проект разведения тонкорунных овец? Изумительно! Экспорт шерсти в Англию принесет вам миллионы!»

Даже неудачи:«То, что вы называете провалом реформы, есть бесценный опыт! Теперь вы знаете врага в лицо! Бюрократия! Она душит любое живое дело. Но мы с вами, вооруженные этим знанием, пойдем другим путем».

Через неделю Тентетников преобразился. Халат был заброшен в дальний угол. Он стал раньше вставать, чаще выходить к обеду, глаза его заблестели. Он снова начал диктовать приказчику распоряжения, хотя пока робко. Он спорил с Чичиковым о политике, горячо отстаивая свои взгляды, которые еще недавно казались ему самому пустыми.

А Чичиков, глядя на это преображение, внутренне посмеивался. Он создал чудовище Франкенштейна, вдохнув жизнь в мертвые проекты. Он возвел воздушный замок из пыли, лежавшей на столе хозяина. И теперь этот замок, сверкая позолотой лести, возвышался над унылой реальностью имения. Тентетников поверил. Поверил в свою гениальность, в свою миссию. И ради этой веры он готов был сделать для своего благодетеля всё, что угодно.

Идея, брошенная Чичиковым, упала на благодатную почву. На следующее же утро Тентетников, позабыв о своей обычной меланхолии, с горящими глазами вытащил из бюро огромную папку, перевязанную выцветшей лентой.

— Павел Иванович! — воскликнул он, бережно кладя её на стол. — Вы пробудили меня от летаргии. Я чувствую в себе силы. Если вам действительно интересно... я готов изложить свой проект полностью. Без утайки.

Чичиков изобразил на лице высшую степень нетерпения и любопытства, пододвинул кресло поближе к камину (несмотря на то что май был уже в разгаре, вечера оставались прохладными) и приготовился слушать.

Тентетников развязал ленту дрожащими от волнения пальцами. Перед Чичиковым предстала квинтэссенция русского просвещенного хозяйствования того времени: чертежи полей, расчёты урожайности, таблицы севооборота и пространные философские рассуждения на полях.

— Вот, извольте видеть, основа основ, — начал Андрей Иванович, тыкая пальцем в сложный чертёж, напоминавший одновременно карту военных действий и астрологическую схему. — Это система артельных наделов. Видите? Крестьянский мир делится не по старинке, а по агрономической целесообразности. Здесь у нас будут поля под пшеницу, здесь — под технические культуры, лен и конопля для продажи. А вот тут, в низине, мы организуем коллективный огород. Мужики работают сообща, но результат делят честно!

— Коллективный труд! — восхищенно прошептал Чичиков, глядя на схему так, словно перед ним была карта сокровищ. — Какая смелость мысли! Но ведь это требует совершенно иного уровня сознания...

— Именно! — перебил его Тентетников, оседлав любимого конька. Он вскочил и начал ходить по кабинету, активно жестикулируя. — В этом вся соль! Мой метод предполагает не принуждение, а просвещение! Я планировал построить школу. Не церковно-приходскую, где учат только псалтырь читать, а настоящую! Где преподавали бы основы арифметики, чтобы мужик мог сам вести учет своему труду, и естествознания, чтобы понимал природу почвы! Образованный работник — эффективный работник!

Он остановился, схватил другой лист, исписанный убористым почерком.— Смотрите дальше. Проблема нашего хозяйства — цикличность бедности. Урожай есть — цены падают. Урожая нет — мужику нечего жрать. Решение? Хлебный амбар! Общественный запас. В годы изобилия мы закупаем зерно по низкой цене в казну имения. В голодный год продаем его своим же крестьянам по себестоимости или выдаем в долг под будущий урожай. Это убивает двух зайцев: страхует мужика от голода и стабилизирует доходы имения!

Чичиков слушал, кивал, иногда задавал уточняющие вопросы, которые лишь подстегивали оратора:— «А как вы планируете контролировать честность старосты над артелью?»— «Неужели вы думали привлечь иностранных агрономов для обучения?»— «Какова, по-вашему, должна быть рентабельность проекта через пять лет?»

Каждый вопрос заставлял Тентетникова углубляться в детали всё глубже. Он говорил о породах скота, которые собирался выписать из Англии, о новых плугах, о мелиорации болотистых земель, превращая их в сенокосы. Его голос окреп, спина распрямилась. Исчез сутулый «коптитель неба», на его месте стоял вдохновенный прожектёр, готовый перевернуть мир.

— И самое главное, Павел Иванович, — Тентетников понизил голос до торжественного шепота. — Это не просто способ разбогатеть. Это миссия. Показать всей России новый путь. Создать здесь, в этой глуши, оазис процветания и справедливости. Чтобы другие посмотрели и сказали: «Вот как надо!». Чтобы мужик перестал смотреть волком, а почувствовал себя частью великого дела. Чтобы дворянство вспомнило свое истинное предназначение — служить отечеству не шпагой, а созидательным трудом!

Он замолчал, тяжело дыша. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. Чичиков медленно взял один из листов, подержал его в руках, словно взвешивая гениальность написанного.— Андрей Иванович, — произнес он наконец тихим, растроганным голосом. — Я преклоняюсь перед вами. То, что я видел в других имениях — дикость, варварство, первобытный грабеж. А здесь... здесь я вижу будущее России. Вы не помещик. Вы — государственный муж, которому выпало несчастье родиться раньше своего времени. Ваш проект безупречен. Единственная загвоздка... — Чичиков сделал паузу, внимательно глядя на хозяина.— Какая? Деньги? Люди? — встревожился Тентетников.— Нет-нет. Исполнение! Ваша энергия нужна здесь, на месте. Вы должны стать душой этого дела. А кто возьмет на себя черновую работу? Кто будет мотаться по губерниям, закупать племенной скот, договариваться с поставщиками плугов, везти учителей из Москвы? Ваше место — здесь, в роли архитектора нового мира. А прорабом должен быть человек практичный, цепкий, лишенный сантиментов, но преданный вашей идее.

Тентетников смотрел на него широко раскрытыми глазами. Новая мысль, еще более грандиозная, чем все предыдущие, рождалась в его голове.— Вы правы... Вы тысячу раз правы. Мне нужен управляющий. Человек действия.

— Или поверенный, — мягко добавил Чичиков, откладывая бумаги в сторону. — Человек, который станет вашими руками и ногами во внешнем мире. Тот, кому вы могли бы доверять как самому себе. Тот, кто разделяет ваши идеалы и обладает необходимой хваткой. Поверьте моему опыту, такие люди редкость, но они существуют. И если такой человек появится, ваше имение станет жемчужиной всей губернии.

Лицо Тентетникова озарилось мальчишеским восторгом. Он снова бросился к бюро, на этот раз извлекая из его недр тонкую брошюру в кожаном переплете с тисненым заглавием: «The Improved Breeds of British Livestock».

— Вот! — воскликнул он, бережно перелистывая страницы с цветными литографиями. — Вы затронули самую суть, Павел Иванович! Мой план был не просто о плугах и зерне. Это лишь скелет. Мясо на эти кости должны были нарастить они!

Он развернул книгу так, чтобы Чичикову было лучше видно.— Смотрите. Шортгорн. Английский шортгорнский скот. Это же воплощение мощи и пользы! Обратите внимание на ширину груди, на линию спины... В отличие от нашей российской буренки, которая дает молока едва ли больше, чем коза, шортгорн — это идеал двойного назначения. Отменная говядина и при этом внушительные удои! Представьте себе стадо таких красавцев на наших заливных лугах! Я вел расчеты. Один шортгорн может заменить трех местных коров по выходу продукции. А их выносливость! Они способны нагуливать вес даже на умеренных кормах.