Истории убийц и насильников. Основано на реальной практике адвоката – ведущего подкаста CrimeCast

02

Когда тебя ловят, страх приходит не сразу. Сначала – тишина. Не снаружи, внутри. Будто кто-то выкручивает звук, и все, что остается – это глухой гул сердца. Удары в висках. Мир рассыпается на кадры прожитой жизни. И все в замедленной съемке сужается в настоящий момент.

Яна потом так и сказала: «Будто все вокруг сжалось в точку, и я стою в ней как клякса. А время трещит, как стекло под давлением».

Задержание прошло жестко. Не кино. Не «ложитесь, руки за голову». Просто влетели. Свет. Ор. Кто-то сбил ее с ног. Скользкая перчатка вдавила лицо в землю, коленом в спину, руки вывернули за лопатки. Запах гнили и влажная трава в зубах Яне запомнились надолго.

– Чисто.

– Рюкзак смотри.

– Снимай все подряд.

Кто-то в балаклаве рылся в вещах. Весы, зипы, аккуратно перемотанные скотчем. Все, что было в рюкзаке, полетело на покрывало, разложенное рядом.

Саня пытался убежать, но не прошло и секунды, как его лицо прижали к сосне. Взгляд – стеклянный. Все, что было в нем живого, исчезло.

Яну резко подняли. Молча. Без угроз и церемоний. Как мешок с костями. Куртка прилипла к телу, волосы спутались. Она вроде и стояла, но как будто висела в воздухе. Ноги дрожали, но не сдавались.

В голове крутились картинки: сцена, баннеры, краска, свет. Фестиваль, где они встретились. Музыка. Руки в краске. Его голос. Чайник на плите.

Теперь все это – не больше, чем воспоминания.

Она больше не художник. Не растаман. Не женщина. Не человек. Просто статья. Просто дело. Просто номер.

03

После задержания их закинули в машину. В прямом смысле. Салон прокурен, играет блатняк. Пацаны для пацанов.

Саня пробормотал:

– Можно позвонить?

Опер даже не повернулся:

– Конечно. Купи мне виллу на Бали и звони хоть в Кремль!

В машине воняло дешевым табаком и властью.

У отдела – короткий перекур. Опера стояли у ворот, Саня что-то прошептал, и Яна заметила, как он незаметно скинул из кармана маленький пакетик. Понятно с чем. Если бы это могло помочь!

Потом вверх по лестнице. Отдел – как старая больница. Железные двери. Безнадежно желтые стены.

Сначала – клетка у проходной. «Стакан», как позже узнает. Там, где ставят на паузу. Просто сиди. Жди.

Они вдвоем. Саня сел, раскинув ноги. Яна прижала колени к груди.

– Сколько дадут? – спрашивает он.

Она не отвечает. Потому что не знает.

Яну забрали и повели в кабинет на второй этаж. Пол в коридоре скрипел под подошвами. Опер молча шел рядом. Завел в комнату, кивнул: «Присаживайся».

– Как звать?

– Яна Зорина.

– Ну да. Художница? – взгляд скользит по дредам, по татуировке на шее, по глазам.

Она кивнула.

Сотрудник достал из ящика прозрачный зиплок. Потряс, как погремушкой:

– Это что? Живопись?

Яна посмотрела на зеленые шишки. Узнала каждую. Сама сушила.

– Признаешь?

– Да.

Он щелкнул ручкой. Что-то пометил в блокноте.

– Признаешь – хорошо. Может, дадут поменьше, – проговорил опер задумчиво, улыбаясь. – Если повезет.

Затем Яну завели в отдельную комнату для досмотра.

– Раздевайся до белья, – сказала женщина в форме.

Холодные перчатки скользят по телу – быстро, но не без нажима, прощупывая все изгибы.

– Все. Можешь одеваться. Быстро.

Из рюкзака достали блокнот с рисунками. Пролистали. Остатки прошлой жизни.

Потом камера с тремя пьяными бабами. Подиум из досок, на котором они валялись. Выдали матрас – грязный, вонючий, подушки не дали. Яна кинула его у стены и села.

Тетки орали, матерились. Одна пыталась докричаться до «ментов», другая что-то бормотала про власть. Третья хвасталась, что заколола мужа.

Яна сидела молча. Спиной к ним. Лицом к стене. И так всю ночь. Не закрывая глаз.

Это был первый день.

И в этой новой жизни не было ни линий, ни красок, ни кистей. Только бетон, вонь и ощущение, что тебя больше нет.

04

Утро началось не с рассвета – с голоса. Сквозь сон и мутное беспамятство просочился баритон без эмоций:

– Подъем. Зорина на выход.

Яна открыла глаза. В камере было серо. Над деревянной лежанкой – бледный квадрат окна. Тетки замолчали. Развезло. Одна храпела, другая лежала с открытым ртом, а третья уставилась в потолок, как будто пыталась вспомнить, как звали ее в прошлой жизни.

Яна встала. В голове – звон. Тело ломит. Пахнет мочой и гнилым табаком. Матрас в углу остался нетронутым.

Дверь скрипнула. Цербер (так они называли конвойных) показал рукой:

– Пошли.

Снова второй этаж. Пахнет кислым кофе. Стены – обшарпанные, с пятнами. Воздух – как в архивах: густой, тяжелый, как будто здесь кто-то давно умер, и об этом забыли.

– Вот, – говорит кто-то и сует листы. – Подписывай.

Объяснение. Она читает пару строк и бросает.

– Подписывай, – настойчиво повторяет голос.

Она подписывает.

Потом сидит. Просто сидит. Кабинет – как инкубатор. Ни времени, ни ориентира. Опера ходят мимо, что-то обсуждают, смеются. А ты плавишься от этого ощущения, что все потеряно. Кто-то снова листает ее телефон. Шутят:

– Ну и дичь. Это что, искусство такое? Под грибами рисовала?

Около полудня – машина.

Обычная легковушка. Не автозак. Просто грязная иномарка с затертым салоном. Спереди – двое. Те самые, которые ее принимали.

– Запрыгивай, – говорит один.

Яна садится на заднее сиденье. Рядом – Саня. В наручниках. Но улыбается. С усилием. Как всегда. Яна смотрит в окно. там – осень. Серая, мокрая. Мир снаружи кажется абсурдным. Как будто сквозь стекло подводной лодки.

Приехали к женщине-следователю, которая улыбнулась и поздоровалась так, будто знакома с Яной много лет. Ее добродушное лицо успокаивало.

– Расскажи мне, как все было.

Она начала говорить, но следователь перебила и начала задавать наводящие вопросы. То есть сама спрашивала, сама отвечала.

Потом, поняв бессмысленность этого, предложила:

– Давай, я с твоего объяснения все перепишу, а ты потом прочитаешь, если что-то не так, поправишь, хорошо?

Яна кивнула.

– Все. Прочитай и распишись.

Текст практически слово в слово тот же, что и в объяснении. Прочитала чуть больше, чем раньше, но думать не было сил. Подписала.

Потом Яну отвезли в ИВС.

Проходная воняла. Воздух – как в старом подвале, где хранили хлорку и чьи-то кости.

На досмотре – женщина.

– Снимай все.

Яна раздевается. Холодно. Стыдно.

Женщина перебирает вещи. В пакете – носки, зубная щетка, расческа.

– Повезло тебе, – вдруг говорит она. – Хоть белье свое.

Замолкает. Потом поднимает глаза.

– Жалко. Ты умная. По глупости попалась.

Эти слова бьют сильнее всего.

Двухъярусная кровать. Нижняя койка свободна.

На верхней соседка с мутными глазами.

Яна опять не может уснуть.

Смотрит в потолок. Пытается вспомнить, когда в последний раз рисовала. Или смеялась.

05

Разбудили затемно. Дверь распахнулась, и голос – коротко, жестко:

– Пошли.

Никаких добрых утр. Никаких разговоров о природе. Никакого регги.

Вытолкнули из камеры. Яна едва натянула на себя одежду. Рядом Лена – та самая, с химическим взглядом и пустотой во взгляде. Ни страха. Ни интереса. Просто еще один день.

Всех – в коридор. Стенка. Женщины в одну сторону, мужчины – в другую. Кто-то матерился, кто-то молчал. У кого-то дрожали руки. Яна стояла как статуя. Думала только об одном. Не упасть. Ноги ватные.

Потом автозак. Металлический. Узкий. Пропитанный потом.

На этот раз в суд, который встретил бетонными стенами и запахом старой краски. Всех женщин посадили в стаканы – одиночные камеры размером с телефонную будку. Металлические прутья, скамейка из бетона, вентиляции нет. Свет тусклый. С потолка капают светло-коричневые капли. Внутри – только ты, твои мысли и звон светло-коричневых капель с потолка, которые разбиваются об пол.

Лена в стакане рядом. Время остановилось. Никто не говорит, сколько ждать и когда вызовут. Ни что вообще происходит.

Ты – просто тело, ожидающее команды.

Наконец вызвали, завели в зал заседаний, и опять в клетку, как зверя..

Зал – как школа. Доска, трибуна, партитура страха. В углу – прокурор. Слева – следователь. Справа – адвокат. А посередине – человек в мантии. Судья. Женщина. Смотрит холодно. Видимо уже знает, чем все закончится.

Следователь бодро доложил:

– Прошу избрать меру пресечения – заключение под стражу. Основания: может скрыться, надавить на свидетелей…

Прокурор поддержал.

Адвокат возразил. Сослался на личность, отсутствие судимостей, на то, что Яна не агрессивна. Что художница. Что признала вину.

Судья смотрела, не мигая.

– Удовлетворить ходатайство следователя. Заключить под стражу на два месяца.

Удар. Не молотком – словами. Хуже молотка. Потому что это не звук, а приговор.

Яна кивает. Вечером – обратно в автозак. Теперь – СИЗО.

Камера № 0. Так называемая «нулевка». 4 на 3 метра. Обшарпанные стены. Нет даже иллюзии уюта. В полу вмонтирована железная воронка.

– Это «теща», – шепчет Лена. – Типа всегда рядом и всегда воняет.

Яна смотрит на унитаз без стенок. Он пахнет так, будто здесь умерло что-то большое. И медленно разлагалось.

Кровати – железные. Лавки – шершавое дерево. Крысы – не редкость, а рутина.

Они легли на лавки. Без подушки. Без одеяла. В одежде.

Яна смотрит в потолок. А он смотрит в нее.

06

Проснулась Яна не от света – от вони.

Туалет выдыхал аромат, от которого хотелось покинуть собственное тело. Невыносимо душно, как в заброшенной бойлерной, где никто не проветривал с дня рождения Боба Марли.

К обеду пришли оформлять.

– На выход!

Звучало как «на расстрел».

Сначала – отпечатки. Холодный металлический валик, пальцы прижимают к бумаге.

Потом – фото с табличкой. Табличка тяжелая. На ней – ее фамилия, как клеймо.

– Покажи татуировки, – говорит мужчина с папкой.

Яна закатывает рукава, поворачивается спиной, поднимает волосы. Он фотографирует молча. Даже не спрашивает, что они значат. И неважно.

– Все, – говорит. – Сиди. Жди.

Опер пришел ближе к вечеру. Молодой. Лет тридцать. Взгляд внимательный, но спокойный. Не давящий.

– Как самочувствие? – спрашивает. – А то ты на допросе выглядела как призрак.

Яна пожимает плечами. Молчит. Он вздыхает.

– Траву-то зачем? – спрашивает не как представитель закона, а как знакомый.

– По любви, – отвечает она.

Он не смеется. Просто кивает.

– Бывает и так.

На этом все. Ни давления. Ни торга.

Просто будничный абсурд. Как будто они обсуждали ипотеку.

После ужина – перевод. Охранник открывает дверь, кивает:

– Собирайтесь.

Она и Лена идут по коридору. Ключи лязгают. За дверью – другая реальность.

Титаник. Новый корпус. Высокие потолки, свежая побелка. По сравнению с другим корпусом – отель.

Камера № 103. Двухместная. Чистая. Холодная. Одна шконка, одна раковина. Вода холодная, но есть.

Им выдают новое постельное, мыло, зубную пасту. Кружку – одну на двоих. Ложки нет. Лена ест хлеб. Яна – ничего не ест, организм не принимает. Ее тошнит – не от еды, а от обстоятельств.

Это – не дом. Но уже и не ад. Это нейтральная зона, где начинается привыкание.

В камере тихо. Лена говорит мало. Яна – еще меньше.

Ночью она лежит на верхней шконке, смотрит в потолок и считает вдохи.

На 50-м засыпает. Впервые – засыпает. Не проваливается, не отрубается, а именно – засыпает.

И в этот миг, между сном и страхом, в голове звучит тихо: «Ты справишься. Но станешь другой».

07

Проснулась рано. Еще до проверки.

Лена тихо дышала на нижней шконке, сжавшись в клубок. В камере было сыро, но чисто. Пахло тряпкой и железом.

103-ая камера не давила. Не страшила. Не воняла, как нулевка, которая, как оказалось, была… Прослойкой. Временной.

Она даже умылась. Холодной водой из крана. Без мыла – оно уже закончилось. Вздрогнула. Схватилась за подоконник. Посмотрела на решетку – и снова вспомнила, что не дома.

Потом – завтрак. Галеты, чай. Яна отодвинула в сторону.

– Все еще не ешь? – спросила Лена.

– Пытаюсь, но не могу.

– Сегодня переведут, – сказала Лена. Спокойно. Как будто о смене погоды. – Здесь только одну ночь держат.

После обеда – движение.

– В 107-ую, собирайтесь! – голос за дверью. Цербер молодой, раздраженный.

Сумку собирали молча. Вещей немного: сменка, туалетные принадлежности, сухие продукты. Все в пакете, на котором оторвана ручка – нужно нести, держа за узел.

Коридор пах кислотой и куревом. Где-то в другой камере орали. Били по дверям. Кто-то матерился.

Яна шла по коридору и не смотрела по сторонам. Лена – наоборот, с интересом, будто шла по рынку.

– Там Ксения, – кивнула в сторону одной двери. – Не смотри. Бешеная.

107-ая камера.

Уже трехместная. На входе – запах дешевой помады и старой одежды. В углу – женщина. Смотрит на них как собака, которую побили.

– Здрасьте, – сказала Лена. Без улыбки.

– Приветики, девочки, – пропела та, с растянутой интонацией.

– Это Настя, – сказал цербер. – Не жалуйтесь. Она у нас… своеобразная.

Дверь закрылась.

Настя начала говорить через пару минут. Сразу. Без перерыва. О детстве. О побоях. О том, как ее мать продавала за бутылку. Как ее воровали цыгане. Как она убила собаку. Потом – опять мать. Потом – лагерь. Потом – улица.

Яна сначала слушала, потом отключилась.

Села на шконку, достала беруши. Вставила.

Настя продолжала трындеть. Сама с собой. Или с кем-то в голове. Смех был у нее резкий, сухой.

Лена делала вид, что ей все равно.

Яна смотрела в одну точку. Угол, где плитка сходилась с краской. Там была трещина, похожая на молнию. Она цеплялась за нее как за спасательный крюк.

«Вот ты и в тюрьме, – подумала она. – По-настоящему».

К ночи Настя притихла. Устала. Улеглась. Лежала, глядя в потолок, шептала.

Лена – уже спала. Крепко, как будто на воле.

Яна – лежала с открытыми глазами. На пятый день она перестала думать, что это временно.

08

Прошла неделя.

Каждый день тянулся как сырой ремень – вязкий, бесконечный, с привкусом ржавчины.

Через пару дней Яну с Леной перевели в камеру 132. Там стало легче. Все еще неуютно – но легче.

Там было чисто. Белые стены, две шконки, зеркало над раковиной. Сокамерницы – Алина и Оксана – не были сумасшедшими. Не орали. Не лезли в душу. Просто выживали.

Алина встретила Яну по-человечески. Налила ей чаю, показала, где что лежит. Рассказала про внутренний распорядок. Научила правилам выживания. Сказала главное:

– Ни с кем не разговаривай про свое дело. Ни с кем. Даже со мной.

И Яна не разговаривала. Просто плыла по течению. Как груз без адреса.

Ела с трудом. Спала кусками. Смотрела в потолок.

В какой-то момент перестала верить, что все это закончится. Даже не то чтобы отчаялась – смирилась. Как будто где-то внутри себя подписала акт о капитуляции.

«Справедливости здесь нет. Но есть график, есть срок содержания под стражей, есть замки».

На пятый или шестой день ее мама пришла ко мне, в адвокатский кабинет. Говорила сбивчиво. Глаза были опухшие, голос дрожал. Сжала в пальцах фотографию Яны – еще с фестиваля. Дреды, улыбка, краски на лице.

– Ее засосало. Она… она хорошая. Просто… она верила. И доверилась не тому.

Я выслушал, заключил с мамой Яны соглашение, положил следователю ордер и взялся за дело.

Сначала попросил у следователя для ознакомления то, что можно (на этой стадии защита имеет допуск только к тем материалам, которые касаются непосредственно подзащитного: к объяснениям, протоколам допросов обвиняемого, экспертным заключениям).

Изучил переписку, изъятую с телефона. В действиях Яны я не увидел корыстного умысла. Только любовь, доверие, неумение лгать. Она не хотела от отношений какой-то выгоды. Просто влюбленная и потерявшаяся девочка, которая хотела быть нужной.

На этом я и собирался построить линию защиты – на отсутствии корыстного умысла, на человечности, на том, что девочкой двигала жажда любви, а не наживы. К тому же ее отец был очень болен, что могло существенно смягчить наказание.

Начались походы в СИЗО, следственные действия. Работал. Не сдаваясь. Надеясь не на чудо, а на максимальное смягчение наказания.

09

Суд. Продление меры пресечения. Яна в клетке с опущенной головой. В тех же ботинках и куртке. С той же тишиной внутри. К этому моменту уже около полугода Яна томилась в камере.

Поднялась секретарь:

– Встать, суд идет!

В зал вошла судья Лебедева. – собранная, точная, с выражением сосредоточенной строгости. Села в кресло. Заседание началось.

Следователь Волкова заявила ходатайство о продлении меры пресечения Зоревой Яны Андреевны. Еще на месяц. Основания: осмотр и приобщение цифровых устройств, допрос администраторов интернет-магазина, поиск новых свидетелей, проверка причастности к другим преступлениям, предъявление обвинения в окончательном объеме.

Прокурор поддержала. Обвиняемая возразила.

– Слово – защите.

Я встал, собрался и начал. Начал как обычно. В таких делах зачастую все происходит по одному сценарию. И развязка всегда одинаковая – продление.

– Уважаемый суд. Считаю, что для удовлетворения ходатайства следователя нет оснований.

Моя подзащитная молода, имеет семью, регистрацию и постоянное место жительства на территории региона. Доводы следователя о том, что она может скрыться от следствия и суда, оказать давление на свидетелей или иным образом воспрепятствовать производству по уголовному делу документально не подтверждены и не конкретизированы. Довод о том, что Зорева не имеет определенных занятий, также не нашел подтверждения. Она неофициально работает художником-оформителем.

Подзащитная с момента задержания активно сотрудничает со следствием, дала подробные объяснения, признала вину и не предпринимает попыток препятствовать установлению истины. Кроме того, у Зоревой есть близкие родственники, один из которых – отец – является инвалидом. Она необходима семье, оказывает помощь в уходе.

Одна лишь тяжесть преступления, в совершении которого обвиняется Зорева, не может служить основанием для содержания под стражей. На основании изложенного прошу отказать в удовлетворении ходатайства следователя и избрать в отношении моей подзащитной подписку о невыезде и надлежащем поведении.

Судья кивнула и после оглашения материала удалилась в совещательную комнату.

У судьи было что-то не то в голосе. Не как обычно. Не сухо. Тонкая нотка то ли сочувствия, то ли чего-то еще. До сих пор не могу понять.

Мы ждали. Без слов. Почти всегда срок содержания под стражей продлевают. Поэтому я мысленно готовился к следующему заседанию.

Через 15 минут судья вернулась:

– Ходатайство следствия оставить без удовлетворения. Изменить меру пресечения на подписку о невыезде и надлежащем поведении. Освободить из-под стражи в зале суда.

Яна не поверила. Без слез. Без криков радости. Просто вернулась в себя. Пришла в чувства. На кончиках пальцев уже была прохлада от прикосновения к чистому снегу. Во рту играл запах домашней еды.

Невероятное постановление. Я смотрел на судью, пытаясь прочитать по лицу, что повлияло на ее решение. Но так и не понял. Это осталось для меня загадкой, ответ на которую я вряд ли когда-нибудь узнаю.

10

Свобода – это не музыка. Она не бросается в объятия. Не плачет. Не ждет. Она просто есть.

Выйдя из помещения суда, Яна нашла ближайшую лавку в парке неподалеку. Села. Медленно, осторожно, словно боялась услышать команду: «Назад».

В руках – постановление суда. Ни телефона. Ни денег. Ни документов. Запах леса от куртки – единственное, что осталось от прежней жизни.

Позже она скажет: «Птицы кричали, как сирены. Свет бил в лицо, как лампа на допросе. Все вокруг казалось слишком живым».

Я ждал ее на парковке неподалеку. Решил не торопить.

К вечеру мы уже подъезжали к ее дому. Яна вышла из машины – молча, медленно. Родные места. Она не видела их много месяцев, но каждый день вспоминала, мечтая вернуться. Мы попрощались. Я уехал.

Старая панелька. Металлическая дверь – уже без решетки. Лестничные пролеты, по которым идешь без наручников. Четвертый этаж. Деревянная дверь. Звонок. Еще один.

Мать Яны открывает молча. На плите – суп. Настоящий. Пар, запах лука, масло.

Яна ела медленно. Каждая ложка была доказательством того, что она жива и свободна.

На следующий день она взяла кисть. Не потому, что хотелось, а потому, что иначе было нельзя. Иначе снова все бы рухнуло. Мазок. И еще один.

– Я дышала через краску, – скажет она потом.

Мир казался чужим. Магазин с хлебом – как музей. Кран с теплой водой – как откровение. Тишина в комнате – как обезболивающее.

Музыку она не включала. Мясо не ела. Хруст галет снился ей по ночам – в кошмарах, где крысы снова тычутся мордами в ноги.

Через неделю – звонок. Знакомый голос. Явиться.

Она была в той же куртке. Тот же взгляд. Только кожа светлее. Как будто слой тьмы остался там, за дверью.

Следователь встретил ее без пафоса.

– Ну что, адаптировалась?

– Стараюсь.

Из тех, кто сидел с ней, кого-то уже нет в живых. Кто-то снова вернулся в дело. Кто-то продолжает сидеть под стражей, а кто-то уже осужден.

А Яна рисовала. Комнаты. Кафе. Стены на фестивалях. Без скотча. Без координат. Без паранойи.

Скоро суд. Но это другая история.

Кровь на мандибулах – дело Энтомолога. Правда неосужденного убийцы

Статья 105 Уголовного кодекса Российской Федерации

Убийство, то есть умышленное причинение смерти другому человеку, совершенное с особой жестокостью, наказывается лишением свободы на срок от восьми до 20 лет, либо пожизненным лишением свободы, либо смертной казнью.

Статья 101 Уголовного кодекса Российской Федерации

Принудительное лечение в медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь в стационарных условиях, может быть назначено, если характер психического расстройства лица требует таких условий лечения, ухода, содержания и наблюдения, которые могут быть осуществлены только в медицинской организации, оказывающей психиатрическую помощь в стационарных условиях.

01

Он вошел в кабинет, будто уже бывал здесь раньше. Медленно, бесшумно – словно боялся потревожить не меня, а само пространство. Выглядел лет на 55. Седые волосы, одет в строгий классический костюм, а на ногах – светло-коричневые монки. Руки – все в рубцах, и в них – прозрачный файл. Справки, черно-белые документы, выцветшие фотографии и несколько листов в клетку.

– Добрый день. Простите, что так внезапно. Я понимаю, вы занятой человек, но мне сказали, что можно… что вы работаете по сто пятой статье. У меня… ситуация.

Я кивнул.

– Присаживайтесь!

Руку он пожал с натянутой, почти театральной вежливостью – слишком крепко и слишком долго, будто где-то читал, как именно это делается. Затем аккуратно сел на стул. Документы положил ровно, строго под прямым углом к краю стола.

– Шесть. Если быть точным – шесть эпизодов. Хотя один из них, по заключению, был признан случайным. Я с этим не спорю. Остальные… они были… они были сложнее. Не все так однозначно. Там были обстоятельства. Давление. Сигналы. Мне нужно объяснить.

Он говорил с той интонацией, с какой бухгалтер отчитывается о выручке – без лишних эмоций и сантиментов.

– Ну, рассказывайте, – сказал я, доставая блокнот из тумбы. Он заметил это и едва заметно усмехнулся:

– Записывайте. Можно с конца. Можно с начала. Мне все равно. Но, наверное, правильнее – с той самой весны. Тогда все и началось.

Он сделал резкий вдох и протяжный выдох.

– Жалости не прошу. Хочу, чтобы кто-то наконец понял – я не выбирал. Просто слышал и видел то, что другим недоступно. До сих пор это со мной.

Он положил на стол тетрадные листы. В левом верхнем углу одного из них аккуратно написано:

ЧЕРНОБЫЛЬ – 9

ГОСПИТАЛЬ – 9

НАСЕКОМЫЕ – 9

Я вчитывался в строки, кивая по привычке, а он в это время смотрел на улицу сквозь стекло. Будто что-то разглядывал. Как только я отвел взгляд от бумаг, он начал говорить:

– Не делайте вид, что вам все понятно. Сам до сих пор не понял. Я просто вижу, как слова распадаются на буквы, а буквы складываются в числа. В этих числах я вижу смысл. Послания. Чем больше слов – тем оно четче. Когда связь крепнет – я точно знаю, что мне надо делать. Чтобы стало тише…

Это началось с Чернобыля. Я был ликвидатором на АЭС в 1986 году. Стал человеком с лопатой не по профессии, а по обстоятельствам.

02

– Все было не как в кино. Ни паники, ни криков. Просто звон, царапающий мозг изнутри. И белый свет, режущий глаза, как сварка…