Возлюбленная Дракона

- Все здесь подчиняется мне, Сюэ Лян. И все здесь вечно. Кроме тебя. Твоя жизнь - лишь мгновение. Так зачем тратить его на пустые сожаления?

Его пальцы оставили цветок и легко коснулись моей щеки. Его прикосновение было прохладным, но под ним моя кожа горела. Я замерла, боясь дышать. Его золотые глаза изучали мое лицо, губы, испуганно приоткрытые, дрожащие ресницы.

- Ты боишься меня, - это был не вопрос, а утверждение. - И правильно делаешь. Но ты должна бояться не моей силы. А того, что я могу заставить тебя забыть.

- Я никогда не забуду, - выдохнула я, сама удивляясь своей смелости.

Уголок его губ чуть дрогнул в подобии усмешки.

- Все смертные так говорят. Но вечность - сильный яд для короткой памяти. - Он убрал руку. - Я пришел сказать тебе, что с этого дня ты будешь ужинать со мной. В главном зале. Твое одиночество окончено.

С этими словами он развернулся и так же бесшумно исчез, как и появился, оставив меня дрожать у нефритового дерева.

Мое одиночество окончено. Но вместо облегчения я почувствовала лишь леденящий ужас. До сих пор он был далеким, почти мифическим тюремщиком. Теперь же он собирался впустить меня в свое логово. И я понимала, что это не милость. Это было начало новой, куда более опасной игры, правил которой я не знала. Сад безмолвия больше не казался мне тюрьмой. Он был последним убежищем, которого меня только что лишили.

Глава 5. Ужин в тишине. Фэн Лун

Я сидел во главе длинного стола из черного, как ночь, нефрита. Стола, за которым я не разделял трапезу ни с кем уже более пятисот лет. Пламя в массивных бронзовых светильниках горело ровно, не колеблясь, ибо в моем дворце нет сквозняков. Тишина была моим вечным спутником, привычным и удобным, как старое одеяние. Но сегодня она казалась иной. Напряженной. Наполненной ожиданием.

Я сам не до конца понимал, зачем приказал ей ужинать со мной. Возможно, это была простая прихоть, желание разнообразить тягучую вечность. А возможно… возможно, мне хотелось вновь увидеть тот тихий вызов в ее шоколадных глазах. Она была единственным живым существом в этом дворце, не считая меня. И ее жизнь, ее тепло, ее упрямство были… любопытны. Как любопытен редкий цветок, выросший на голом камне.

Я услышал ее шаги задолго до того, как она появилась в арке зала. Легкие, почти неслышные, но для моего слуха они были отчетливее удара грома. В них слышалась робость, но не было унизительной спешки или шарканья. Она вошла, и мой взгляд невольно задержался на ней.

В розовом шелке, подаренном мной, она казалась нежным бутоном пиона, занесенным в пещеру дракона. Хрупкая точка цвета и жизни в моем огромном, сумрачном зале. Она остановилась на пороге, словно собираясь с духом, а затем медленно подошла к столу и, не дожидаясь моего приказа, совершила изящный, почтительный поклон.

- Мой господин.

Я указал на стул напротив. Он находился далеко, на другом конце стола, но даже на таком расстоянии я мог видеть, как напряжена линия ее плеч, как крепко сжаты ее губы. Она села, выпрямив спину, и сложила руки на коленях. Кукла. Идеальная, послушная кукла. Но я-то знал, что внутри этой фарфоровой оболочки горит огонь.

Безмолвные слуги наполнили стол яствами. Прозрачные, как слеза, пельмени с начинкой из лунной пыльцы. Ломтики жаркого из мяса Цилиня, мифического зверя, дарующего отведавшему его удачу. Горка риса, каждое зернышко которого светилось изнутри жемчужным светом. Она смотрела на все это великолепие широко раскрытыми глазами, но не притронулась ни к чему.

- Еда тебе не по вкусу? - спросил я, нарушая тишину.

Она вздрогнула и подняла на меня взгляд.

- Она… она слишком изысканна, мой господин.

- Ты хочешь сказать, что тоскуешь по своей человеческой пище? По грубой похлебке и полусырому рису? - в моем голосе прозвучали нотки насмешки.

Ее щеки вспыхнули, но она ответила ровно:

- Я тоскую по еде, приготовленной руками моей матери.

Ее ответ был прост, но он ударил по мне с неожиданной силой. Мать. Семья. Теплые, смертные понятия, давно истлевшие в моей памяти. В этом зале когда-то тоже звучали голоса, смех. Боги и духи пировали за этим столом, когда мир был молод. Но они ушли. Одни вознеслись в высшие сферы, другие пали, третьи просто исчезли, растворившись во времени. Остался только я. И эта тишина.

Я взял кувшин из горного хрусталя, наполненный вином из цветов дикой сливы, что цветет раз в тысячу лет. Одним движением пальца я заставил чашу, стоявшую перед ней, подлететь ко мне. Наполнив ее до краев, я так же вернул ее на место.

- Выпей, - приказал я. - Это вино согреет твою смертную кровь и поможет забыть о том, что ты потеряла.

Она с опаской посмотрела на рубиновую жидкость. Я видел ее сомнения. Яд? Одурманивающее зелье? Она колебалась, но мой пристальный взгляд не оставил ей выбора. Дрожащими пальцами она взяла чашу, поднесла к губам и сделала маленький глоток.

Я наблюдал за ней. За тем, как ее глаза изумленно расширились, когда вкус и тепло напитка коснулись ее. Как легкий румянец проступил на ее бледных щеках, делая ее еще более живой. Как она невольно облизнула губы, на которых осталась капля вина. Древний, давно спящий инстинкт хищника шевельнулся во мне. Инстинкт не убивать, но… обладать.

Она сделала еще один глоток, уже смелее. Тепло вина, очевидно, ослабило ее страх.

- Расскажи мне, - сказал я неожиданно для самого себя. - О своем городе. О своей жизни там.

Она замерла с чашей в руках.

- Зачем вам это, мой господин? Вы сами сказали, что это ничтожный мир.

- Ничтожный, но твой, - ответил я, откидываясь на спинку кресла. - Я хочу знать, от чего именно я тебя забрал. Рассказывай.

И она начала говорить. Сначала неуверенно, подбирая слова, но потом все более увлеченно. О шумных рынках, пахнущих специями и жареными лепешками. О празднике фонарей, когда весь город светится сотнями огней. О работе в отцовской лавке, о том, как она любила перебирать гладкие, прохладные шелка.

Я слушал, и в ее голосе оживали картины мира, который я давно перестал замечать. Мира суетливого, хрупкого, полного мелких радостей и печалей. И пока она говорила, я смотрел на нее - на блеск ее глаз, на легкую улыбку, коснувшуюся ее губ, когда она вспоминала что-то хорошее.

Впервые за сотни лет тишина в этом зале была нарушена не моим голосом, а чужим. И эта тишина, наступившая после того, как она замолчала, была тяжелее и глубже прежней. Она была наполнена эхом ее слов. Эхом ее утраченной жизни.

- Довольно, - сказал я резко, обрывая собственные мысли. - Ужин окончен. Можешь идти.

Она послушно поднялась, поклонилась и направилась к выходу. Я смотрел ей вслед.

Она почти дошла до арки, когда я понял, что не хочу, чтобы она уходила. Не хочу снова оставаться один в этой гулкой пустоте. Но я - Фэн Лун. Я - дракон. Я не прошу. Я приказываю. А сегодня я не знал, что приказать.

Она исчезла. И тишина вернулась. Но она больше не была моим спутником. Теперь она была моим врагом, моим укором. Пустота в зале стала осязаемой. И я понял, что, пытаясь заполнить ее присутствием смертной, я лишь острее ощутил собственное бесконечное одиночество.

Глава 6. Мелодия для дракона. Сюэ Лян

Когда служанка из тумана принесла мне весть о том, что я должна разделить ужин с Хозяином, ледяные пальцы страха сжали мое сердце. Весь день я провела в тревоге. Я снова и снова перебирала в памяти наш разговор в саду. Его слова о том, что он может заставить меня забыть. Его прикосновение к моей щеке. Ужин. Это не было приглашением. Это был вызов на поле боя, где у меня не было ни доспехов, ни оружия.

Я шла по бесконечным, гулким коридорам дворца. Светящиеся камни в стенах отбрасывали длинные, пляшущие тени, которые казались живыми. Каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то невидимый шел за мной. Розовое ханьфу, которое я теперь была обязана носить, казалось мне одеждой для жертвоприношения. Я вспоминала наш дом. Как мы всей семьей собирались за ужином за маленьким деревянным столом. Мать ставила на стол миску с дымящимся рисом и лапшой, отец рассказывал о делах в лавке, а в воздухе пахло соевым соусом и имбирем. Этот простой, теплый мир был теперь так же далек, как звезды, которых я не видела с тех пор, как попала сюда.

Он уже был там. Сидел во главе исполинского стола, неподвижный, как изваяние из темного камня и золота. Его присутствие заполняло собой весь зал, делая его еще больше и холоднее. Я заставила себя подойти, поклониться и сесть на указанное место. Пропасть между нами, казалось, можно было измерять в ли.

Еда, появившаяся на столе, была прекрасна и нереальна. Она не пахла. Это была пища для глаз, но не для души. Я не смела к ней притронуться, боясь, что она обратится в пыль у меня во рту.

Его голос, заставивший меня вздрогнуть, был насмешлив. Он издевался над моей тоской по простой человеческой еде. Но когда я, сама не зная почему, сказала о руках матери, насмешка в его глазах на мгновение угасла. Что-то промелькнуло в их золотой глубине. Воспоминание? Сожаление? Я не знала.

А потом было вино. Я была уверена, что это яд. Или зелье, которое лишит меня воли. Но отказаться было равносильно смерти. Я сделала глоток, готовая ко всему. Но вместо яда по моему телу разлилось удивительное, глубокое тепло. Оно распустило узел страха в моем животе, согрело озябшие пальцы. Мир вокруг на мгновение стал ярче, а его золотые глаза, казалось, засияли еще сильнее.

И он приказал мне рассказать о моем мире. Это было жестоко. Заставлять меня вспоминать то, что я навсегда потеряла. Но вино придало мне смелости, и слова полились сами собой. Я говорила, и на несколько мгновений я забыла, где нахожусь. Я снова была девочкой, бегущей по шумной улице, вдыхающей запахи рынка, помогающей отцу в лавке. Я рассказывала ему о своей жизни, и мне показалось, что он действительно слушает. Не как хозяин слушает отчет раба, а как… как слушают интересную историю.

Когда он резко оборвал меня, я словно очнулась ото сна. Реальность обрушилась на меня с новой силой. Я снова была пленницей, игрушкой в руках всемогущего существа. Я молча поднялась и пошла прочь, чувствуя его взгляд на своей спине.

Но когда я дошла до выхода из зала, меня охватило отчаяние. Я не могла просто так уйти. Я не могла снова стать молчаливой куклой, ждущей его следующей прихоти. Я должна была что-то сделать. Показать ему, что я - не просто вещь. Что у меня есть душа.

Собрав всю свою волю, я остановилась и обернулась. Он все так же сидел, глядя на меня.

- Мой господин, - мой голос дрогнул, но я заставила себя продолжать. - В моих прежних покоях была комната с музыкальными инструментами. Позвольте мне… позвольте мне сыграть для вас.

Я ожидала отказа, гнева, насмешки. Но он молчал, его золотые глаза изучали меня. Это молчание было страшнее крика. Наконец, он едва заметно кивнул.

Мое сердце забилось так сильно, что, казалось, выпрыгнет из груди. В боковой нише зала, которую я не замечала прежде, действительно стояла цитра-гучжэн из темного дерева, инкрустированная перламутром. Она выглядела древней и совершенно нетронутой.

Я подошла к ней, мои пальцы дрожали. Я села на шелковую подушку, положила инструмент на колени. На мгновение я закрыла глаза, вспоминая учителя музыки, который говорил, что гучжэн - это голос сердца. Что сейчас скажет мое сердце?

Я начала играть. Это была не сложная дворцовая мелодия, а простая, незатейливая песня, которую пела моя мать, когда ткала шелк. Песня о реке, что бежит к морю, о журавле, тоскующем по дому, о любви, что сильнее разлуки.

Мои пальцы летали по струнам, и хрупкая, нежная мелодия поплыла по огромному залу. Она была тонкой ниточкой человеческого тепла в этом царстве вечного льда. Она рассказывала о том, о чем я не смела сказать словами: о моей тоске, о моей боли, о моей несломленной надежде.

Я играла и не смела поднять глаз на дракона. Я вложила в эту мелодию всю свою душу. Звуки то взлетали вверх, как птицы, то падали вниз, как слезы. Они заполняли пустоту, которую не могли заполнить ни роскошь, ни магия.

Когда я сыграла последний аккорд, его звук еще долго висел в воздухе, дрожа, а затем растворился. Наступила тишина. Но это была уже другая тишина. Не мертвая, а наполненная эхом моей музыки.

Я медленно подняла голову. Фэн Лун не сдвинулся с места. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел на меня. В его глазах больше не было ни насмешки, ни холодной власти. В их золотой глубине я увидела нечто новое, нечто, что я не могла понять. Древнюю, бездонную печаль. Словно моя простая мелодия коснулась струны в его тысячелетнем сердце и заставила ее зазвучать.

Он ничего не сказал. Лишь сделал легкий жест рукой, отпуская меня.

Я поднялась, поклонилась и вышла из зала. Всю дорогу до своих покоев я не чувствовала страха. Я чувствовала странное опустошение и… торжество. Сегодня я не просто ужинала с драконом. Я заставила его слушать песню моего сердца. И он услышал.

Глава 7. Отрава для тишины. Фэн Лун

Она ушла, но ее музыка осталась.

Она не просто заполнила тишину зала - она отравила ее. Каждый отголосок ее мелодии был как капля яда, что падает в стоячую воду, расходясь кругами и мутя вековой покой. Я сидел на своем троне из обсидиана, но впервые за столетия он казался холодным и неудобным.

Эта простая, незамысловатая песня смертных… она вскрыла что-то во мне. Что-то, что я похоронил под тяжестью тысячелетий. Воспоминания. Не ясные образы, а лишь тени, призрачные ощущения. Эпоха, когда мир был юн, когда Небеса и Земля еще разговаривали друг с другом. Когда я не был единственным. В ее мелодии была тоска по дому, по теплу очага. И эта тоска, такая человеческая, такая ничтожная, нашла отклик в моем каменном сердце, разбудив мою собственную, безмерную, как океан, тоску. Тоску по расе, что исчезла, по братьям, что уснули вечным сном или сгинули в пламени древних войн.

Ярость поднялась во мне. Холодная, драконья ярость. Как она посмела? Эта смертная пылинка. Прийти в мой мир, в мою вечность и своим жалким искусством напомнить мне о том, что я утратил. Это было недопустимо. Это было опасно. Эта эмоция была слабостью.

Я поднялся и одним движением воли оказался на самой высокой башне своего дворца. Здесь, наедине с ветрами, что рождаются между мирами, и холодным светом далеких звезд, я всегда чувствовал себя собой. Древней силой, стихией. Я расправил плечи, и на мгновение моя человеческая форма затрещала, готовая уступить место истинному облику - чешуе, когтям и крыльям. Я вдохнул разреженный воздух, пытаясь выжечь из легких ее музыку, изгнать из разума образ ее пальцев, танцующих на струнах.

Но он не уходил.

Я знал, что должен преподать ей еще один урок. Сломать ее. Заставить ее понять, что ее душа, ее таланты, ее чувства - все это лишь игрушки для моего развлечения, не имеющие надо мной никакой власти.

На следующий день я нашел ее в библиотеке. Она сидела на полу, окруженная древними свитками, и с детским любопытством разглядывала карту звездного неба, какой его видели древние мудрецы. Свет, падающий из высокого окна, золотил ее темные волосы и нежный профиль. Она была так поглощена своим занятием, что не заметила моего появления.

В этот момент, глядя на нее, такую тихую и беззащитную, я не почувствовал ярости. Лишь странное, тягучее спокойствие.

Я кашлянул. Негромко, но в звенящей тишине библиотеки этот звук прозвучал, как обвал.

Она вздрогнула и вскочила на ноги, свитки рассыпались вокруг нее. Страх и почтение отразились на ее лице, когда она торопливо поклонилась.

- Мой господин.

- Встань, - мой голос был ровным, лишенным эмоций. Я подошел ближе, мой взгляд скользнул по разбросанным свиткам. - Я вижу, ты ценишь знания. Это похвально для смертной.

Она молчала, не зная, как реагировать.

- Та музыка, что ты играла вчера, - начал я, останавливаясь прямо перед ней. - Что это была за мелодия?

- Это… это колыбельная, мой господин, - ответила она тихо. - Ее пела мне мать.

Колыбельная. Песня для ребенка. И она спела ее мне, древнему дракону. Ирония была так горька, что на моих губах почти появилась усмешка.

- Твоя мать научила тебя играть?

- Нет, мой господин. Отец нанял для меня учителя. Он говорил, что девушка из хорошей семьи должна уметь радовать слух мужа и гостей.

Я протянул руку и поднял один из свитков. Он был сделан из тончайшего бамбука, письмена на нем были начертаны на языке, который забыли даже боги.

- Ты играла не для того, чтобы порадовать меня, - сказал я, не глядя на нее. - Ты играла, чтобы показать мне свою боль. Ты использовала свою тоску как оружие. Это было смело. И очень глупо.

Я повернулся к ней. Ее глаза расширились от удивления и страха. Она не ожидала, что я пойму ее замысел.

- Ты думаешь, твое ничтожное человеческое горе может тронуть меня? - я сделал шаг к ней, она попятилась и уперлась в высокий стеллаж. Я поставил руку на полку рядом с ее головой, запирая ее. - Ты думаешь, твои слезы могут растопить лед, который не смогли растопить тысячелетия?

Я наклонился к ней. Я чувствовал тепло, исходящее от ее тела, видел, как трепещут ее ресницы, ощущал легкий аромат ее кожи. Мое намерение было - напугать, подавить, поставить на место. Но близость… она меняла все.

Мой взгляд упал на ее руку, лежащую на свитке, который она все еще сжимала. Маленькая, изящная рука. Я накрыл ее своей.

Это было как удар молнии.

Ее кожа была мягкой и невероятно теплой. Живой. Под моими пальцами я почувствовал тонкие косточки, биение ее пульса. Она замерла, ее дыхание оборвалось. Весь мир сузился до этого простого, но оглушительного прикосновения. Моя огромная, сильная рука, способная крушить скалы, и ее хрупкая, беззащитная ладонь.

Я смотрел на наши соединенные руки. На контраст моей смуглой кожи и ее, почти фарфоровой. В этот момент я не чувствовал себя ни богом, ни драконом. Я чувствовал себя… мужчиной. И я ощутил желание. Чистое, острое, огненное желание, какого не испытывал уже много веков. Желание не просто обладать этим телом, но и душой, что жила в нем.

Я резко отдернул руку, словно обжегшись.

Отступил на шаг, разрывая наш зрительный контакт. Смятение бушевало во мне. Я пришел сюда, чтобы утвердить свою власть, а вместо этого обнаружил собственную уязвимость.

- Больше никогда… - прорычал я, и мой голос был ниже и грубее обычного. - Никогда не играй эту мелодию.

Не дожидаясь ответа, я развернулся и стремительно покинул библиотеку, оставляя ее одну, испуганную и растерянную, среди древних свитков. Я бежал от нее, но на самом деле я бежал от самого себя. От того, что она пробудила во мне. От первого прикосновения, которое потрясло основы моей вечности.

Глава 8. Вкус дома. Сюэ Лян

После его ухода я еще долго стояла, прижавшись спиной к холодному дереву стеллажа. Воздух в библиотеке, казалось, все еще потрескивал от напряжения. Я смотрела на свою руку, ту самую, которой он коснулся. Кожа горела так, словно он оставил на ней невидимый ожог. Я все еще чувствовала его прикосновение - тяжесть его ладони, ее сухое тепло, силу, что таилась в его пальцах.

Он понял. Он понял все. Мою отчаянную попытку докричаться до него через музыку, мое одиночество, мою боль, которую я пыталась использовать как щит и как оружие. Он назвал это смелым и глупым. И он был прав. Я играла с огнем, и пламя лизнуло меня, оставив в душе смятение и странный, пугающий трепет.

Он пришел, чтобы напугать меня, чтобы подавить. Я видела это в его глазах, когда он запирал меня у стеллажа. Я чувствовала это в его голосе. Но что-то произошло в тот миг, когда наши руки соприкоснулись. Ярость в его золотых глазах сменилась чем-то иным. Удивлением. Смятением. И еще чем-то - темным, горячим, чего я не могла понять, но что заставило мое сердце пропустить удар. Он хотел меня. Не как красивую вещь, не как собственность. А как женщину. И это осознание пугало меня больше, чем вся его драконья мощь.

Потому что на одно короткое, безумное мгновение, когда я ощутила его прикосновение, я не почувствовала отвращения. Лишь оглушительный всплеск чего-то живого и горячего внутри.

Его последний приказ - "Никогда не играй эту мелодию" - звучал в моей голове. Он запретил мне мое единственное оружие. Но этот запрет не был похож на предыдущие его приказы. В нем слышалась не только властность, но и почти мольба. Словно он боялся не меня, а того, что моя музыка делает с ним. И эта мысль давала мне странную, призрачную надежду.

Следующие несколько дней прошли в тумане. Я старалась избегать мест, где могла бы с ним столкнуться, проводя большую часть времени в своих покоях. Но приближался час ужина, и я знала, что встреча неизбежна. Я шла в главный зал, как на казнь, ожидая холодного гнева, новых унижений.

Но зал был пуст. Стол из черного нефрита был накрыт, как и в прошлый раз, но трон во главе пустовал. Я растерянно остановилась. Может, он решил покончить с нашими совместными трапезами? Часть меня испытала огромное облегчение, но другая, к моему ужасу, почувствовала укол разочарования.

Я села на свое место. И тут же слуги-тени поставили передо мной еду. Но это была не пища богов. Это была простая глиняная миска с дымящимся белым рисом и маленькая тарелочка с тушеными овощами. Рядом стояла чаша с прозрачным бульоном, от которого исходил тонкий, знакомый аромат.

Я замерла, не веря своим глазам. Это была еда из моего мира. Простая, скромная, человеческая еда. Я поднесла чашу с бульоном ближе. Аромат лотоса и имбиря. Точно такой же суп готовила моя мать, когда я болела.

Откуда он мог знать? Неужели он слушал меня тогда, за ужином, не просто из праздного любопытства? Неужели он запомнил?

Ком подступил к моему горлу. Я взяла палочки для еды, и мои пальцы дрожали так сильно, что я едва могла удержать их. Я подцепила немного риса, отправила в рот. Идеально сваренный, рассыпчатый, теплый. Настоящий. Вкус был таким знакомым, таким земным, что по моим щекам хлынули слезы. Я не плакала с первого дня моего плена, но сейчас я не могла сдержаться.