
Полная версия:
Держаться
А если рядом Иза? Ну… Отгоняю разочарование. Она моя супруга, в конце концов. Та, кого я решил взять в жены. Когда-то я любил ее так же сильно, как Элеонору. По-другому, но не слабее. Если в постели она, я не стану ее целовать. Мы давно не целуемся. Почему? Не знаю. Время. Привычка. Между нами выросла стена, разъединила нас, оградила от любого спонтанного порыва. Иногда мы еще спим друг с другом – скорее по необходимости, и каждый погружен в свои мысли. Я беру Изабель сзади, чтобы не видеть ее лица. Так она может… уплыть. Смотрит в стену, исчезает куда-то. Я чувствую. По тому, как она ускользает, как не реагирует на мою кожу, на мои толчки – а отзывается на что-то другое, едва уловимое, в своем ритме. На реальность, которая разворачивается за ее закрытыми веками.
Я клялся Лео, что больше не сплю с Изабель. Это почти правда. Несколько раз было – быстро, без нежности, без страсти. Не считается. В основном Изабель сама это затевала. Потому что четыре месяца мы не прикасались друг к другу. Потому что ей было тоскливо, потому что весы показали плюс два кило, потому что менопауза на подходе и ей хотелось верить, что еще не все потеряно. Раз или два я сам всё начинал. Не знаю зачем. Лео была у себя в студии, далеко, слишком далеко. А жена – вот она, рядом. Ее улыбка, болтовня, движения, которыми она расчесывает волосы перед сном, разбередили что-то внутри. Мимолетное, хрупкое. У меня кольнуло в груди. Остаток привязанности. Отблеск прежней любви. Я не хотел упускать это чувство и занялся сексом с женой – думая только о ней, не о Лео. Показалось, что так я искупаю измену – когда кончаю в нее, только в нее, без посторонних мыслей, когда целую ее шею. Лео я ничего не сказал. Разве грех – еще немного любить свою жену?
Брежу… На чем я остановился? На пробуждении от кошмара. Если в постели Иза – расскажу ей, как рассказал бы Лео. Она улыбнется, не открывая глаз. Потом скажет: «Раз уж проснулся, иди покорми кота, слышишь – скребется». Между нами давно нет безумной любви, но мы команда. В жизни и на сцене. Тандем.
– Мсье Лувье?
Что-то прохладное касается моих щек. Похоже на две маленькие ладони. Лео? Иза?
– Мсье Лувье… Можете открыть глаза?
Пока я бредил, боль притупилась, стала терпимее. Я отодвинул ее на второй план. Но это вторжение в мою реальность возвращает ее со всей силой. Она занимает свое место. Захватывает власть. Хочу сжаться, свернуться – но тело будто в тисках, обездвижено. Остается только попытаться открыть глаза – хочу наконец понять, где правда, выбраться из этого состояния полутрупа, встретиться с реальностью. Свет бьет в лицо, сжигает сетчатку. Желудок скручивает. Накатывает тошнота.
– Давление немного упало, ничего страшного.
Струя жгучей желчи. Все плывет, пока пытаюсь отдышаться. Две фигуры суетятся вокруг. Правда отправляет меня в нокаут.
Я ехал на репетицию пьесы «Хулиганы, говорите?». Халтура. Комедия с топорными приемами. «Отказываться нельзя», – сказала Изабель. Сценарий написала ее лучшая подруга. «Дружеский жест».
– В последний раз! – предупредил я.
Спорить с Изабель я не могу. Своей карьерой я во многом обязан ей. Так что поехал на эту репетицию – с опозданием на десять минут. Мысленно крыл последними словами всех подряд. «Халтура. Пятно на карьере». Я признаю только классику. В классике я хорош, любой критик подтвердит. Улица Рике стояла намертво. От нечего делать начал составлять список: чем бы я занялся, если бы не эта долбаная репетиция. Мог бы потрахаться с Элеонорой. Позвонить Антуану и еще кое-кому – договориться насчет переезда на выходных. Заказать цветы Изабель – она получает их три раза в неделю с тех пор, как я сказал, что ухожу; на звонки все равно не отвечает… Начать искать адвоката для развода. Хотя нет, еще рано. Не надо давить на нее. Ей и так тяжело. «Из-за какой-то девчонки на восемнадцать лет моложе!» Светофор и бесконечная пробка. Закипаю. Да пошло оно! Сворачиваю направо, в узкий односторонний переулок. Никогда тут не ездил. Не знаю дороги. Газую. Никого. А потом – тень в слепой зоне справа. Что-то огромное, быстрое, летит прямо на меня. Поворачиваю голову. Автобус. Поздно. Оглушительный гудок. Выворачиваю руль. Бесполезно. Лечу.
Провал. Не помню, что было дальше. И вот я уже на земле. Открываю глаза – прошло несколько секунд. Или минут. Какая-то машина встала поперек дороги, прикрывает меня. Двое склонились надо мной. Автобус влетел на тротуар, разнес витрину. Вдалеке воет сирена. Голоса – кажется, меня вразнобой спрашивают, всё ли в порядке. Голоса хриплые, мягкие, высокие, перепуганные.
«Вы в сознании? Вам больно?»
Этот голос ближе. Четкий. Приятный. Я все еще в переулке, пытаюсь встать. Хочу оценить ущерб. Скутер впечатан в стену. Зеркало и кусок обшивки валяются на мостовой. Кровь на предплечьях. Ноги вроде целы, вот они, передо мной. Дышать тяжело, будто что-то сдавило легкие, стиснуло грудь. Не больно. Пока. «Ничего страшного», – говорю я. Отталкиваю женщину, которая тянет ко мне руку. Упираюсь ладонями, пытаюсь приподняться. И тут – адская боль прошивает верхнюю часть тела. Перехватывает дыхание. Такое чувство, будто ребра вырвали одно за другим, а потом скрутили… будто целый вагон проехал по груди. А потом вдруг… Мурашки. Поднимаются по ногам до пояса. Странно. Что-то не так. Я это понимаю. Все снова плывет. Сирена совсем близко. Оглушает. Водитель автобуса орет, оправдывается, что-то объясняет зевакам.
«Мсье?»
Паника накатывает. Эти мурашки в ногах – это ненормально. И боль… Ощущение, что грудную клетку раздробило на тысячи осколков.
«Я не могу встать».
Произношу это вслух. В переулке и в больничной палате. Одни и те же слова, с одной и той же интонацией, с тем же ошарашенным непониманием – с разницей в сутки.
«Я не могу пошевелиться».
Зеваки исчезают. Переулок растворяется. Настоящее поглощает сирену. Остается только мерный писк аппарата и тазик, который держат у моего подбородка, – туда стекает желчь. Белые тени пляшут вокруг.
– Не пытайтесь двигаться. Сейчас сделаем инъекцию. Больно?
Не могу ни приподняться, ни повернуть голову. Поле зрения ограничено потолком, верхней частью двери напротив и белыми тенями, которые снуют туда-сюда.
– Это ребра. Они сломаны.
Ловлю взглядом лицо одной из медсестер, когда она попадает в поле зрения. Голубые глаза, как у Изабель, светло-русые волосы. Молодая. Красивая. От нее веет невинностью, как от Элеоноры, той наивностью, которая так меня заводит.
– Не уходите.
Сам не знаю, что хочу этим сказать. Кажется, меня охватывает ужас при мысли, что она исчезнет из фокуса, что они снова начнут кружить надо мной, как стервятники, а я не смогу их видеть – обездвиженный, пронзенный болью.
– Никто вас не оставит, мсье Лувье.
Тепло расплывается в левом запястье – лекарство входит в вену. Через несколько секунд я не смогу сопротивляться, снова отключусь: погружусь в тяжелое, муторное забвение.
– Где я? Я умру?
– Все хорошо, мсье Лувье. Вы в реанимации. К вечеру, когда состояние стабилизируется, переведем вас в палату.
Так хочется схватить ее за руку. Удержать. Но зрение мутнеет. Боль отступает. Я снова проваливаюсь в темноту.
4
Элеонора
Утро. В моей студии ничего не изменилось. Я осознаю́ это, медленно выныривая из сна. Веки слиплись, тело налито тяжестью. Вчера вечером я провалилась в забытье, едва закрыв за собой дверь. Сбросила одежду, нырнула под одеяло. Кажется, мне ничего не снилось. На несколько часов я забыла, что моя жизнь рухнула.
Солнце пробралось сквозь шторы, которые я не задернула, и теперь заливает комнату светом. Ничего не изменилось, всё на тех же местах, что и вчера, когда Франсуа собирался уезжать на своем скутере. Вчера. Это было вчера. Всего лишь вчера – а мне уже кажется, что в другой реальности, в какой-то далекой эпохе.
На двуспальной кровати подушка Франсуа все еще хранит вмятину от его головы. Я к ней не прикасалась. У него своя сторона кровати, у меня – своя. Даже когда сплю одна, я свято чту границы наших территорий. На прикроватном столике по-прежнему пепельница, полная окурков, и моя зажигалка, балансирующая на самом краю. Вчера в это же время первым делом, встав с постели, я схватила эту зажигалку и вынула пачку сигарет из кармана пальто. Франсуа тогда еще проворчал, увидев, что я распахиваю окно навстречу ледяному осеннему воздуху.
– Уже с сигаретой в зубах!
Проходя мимо, он шлепнул меня по заднице, а потом стащил у меня из пачки сигарету.
– Подвинься-ка.
Он встал рядом. Я дала ему прикурить. Люблю так делать – такое чувство, будто я его опекаю. Мы смотрели, как над авеню де Фландр встает рассвет. Солнце еще не показалось над османовскими домами[2], но небо уже окрашивалось первыми теплыми отсветами, и окна квартир зажигались одно за другим. На дорогах начинался утренний балет автомобилей.
– Опять у тебя вся квартира провоняет.
Франсуа с трудом выносит мои двенадцать квадратных метров – тесноту, полумрак, вечный шум с авеню де Фландр, – но пока у нас ничего лучше нет. А там, у него дома, Изабель наверняка в эту самую минуту просыпается. Потом она пойдет варить кофе на кухню с террасой – в той самой очаровательной, полной зелени квартире на шестом этаже с видом на церковь Сент-Амбруаз. В одиннадцатом округе. Побег с любовницей требует жертв. Франсуа делает вид, что жалуется, но на самом деле ему наплевать: были бы четыре стены и крыша. Тот самый минимум, чтобы утолить нашу страсть, нашу жажду друг друга. К тому же у нас скоро появится собственное жилье. Конечно, ничего общего с тем дуплексом, где он жил с Изабель – ведь это она приносит в семью основные деньги, – но нам будет хорошо в нашей пятидесятиметровой квартирке напротив парка Бют-Шомон[3]. Наши имена будут соседствовать на домофоне, на почтовом ящике и на входной двери, и это счастье ни с чем не сравнить. Смачный щелчок по носу всем, кто так старательно меня предостерегал: «Он никогда не бросит жену, забудь о нем, живи своей жизнью». И Камилла – первая в этом списке.
Продолжаю методично обшаривать взглядом комнату, игнорируя разлитую по телу тупую боль. Чуть дальше – откидной стол, он все еще разложен. Моя гейзерная кофеварка. Две наши грязные чашки. Вчера Франсуа пил кофе стоя, не отрываясь от телефона: вбивал адрес встречи, проверял пробки.
– Cука, ну и народу уже! Улица Рике наглухо стоит!
Он засуетился, сунул телефон в задний карман, озираясь в поисках шлема.
– Поцелуешь меня?
Он закатил глаза, стянул шлем, откинул волосы назад и наклонился ко мне. Вчера я сидела на крошечном табурете, который заменяет мне обеденный стул.
– Вот же ты ненасытная!
Он поцеловал меня – с той яростной силой, которая ему свойственна. Обжигающий поцелуй, почти наказание; поцелуй-вызов, поцелуй-игра: ну же, попроси еще! Но времени у нас не было. Его рука скользнула мне на грудь – быстро, украдкой, – и он тут же развернулся. Он спешил. Ушел, забыв свой красный шарф – вот он, висит там же, где остался вчера: на крючке за входной дверью. Он так спешил, что не прикрыл шею. Так спешил, что не уступил дорогу. Браво, Франсуа, думаю я, отлично сыграно.
Тоска каменной плитой давит на плечи. «Они ошиблись», – повторяю я себе. Я провожу ладонью по лицу – какой замученной я, наверное, выгляжу. Врачи с их скоропалительными диагнозами. Да что они вообще могут знать? Это всего лишь вероятности. Надо бы встать, но я не могу. Тело чугунное, сил нет. Я тянусь рукой к полу, шарю вслепую, пока не нахожу телефон. Он пролежал включенным всю ночь, но никто не позвонил. Ни Антуан, ни больница. Меня нет в списке экстренных контактов Франсуа. Зато Изабель есть. Я думала, этому скоро придет конец, думала, что после его развода и нашего переезда я наконец займу свое законное место рядом с ним. Но не смогла предвидеть эту чертову аварию. «Франсуа, – мысленно сокрушаюсь я, – чем ты только думал? Это была всего лишь репетиция. Одна из сотен в твоей долгой и успешной карьере. Ну, поворчали бы для порядка, конечно. Ты же вечно опаздываешь. Но это не перечеркнуло бы твою жизнь. А этот отказ уступить дорогу…»
Телефон падает обратно на подушку. На экране висит напоминание: «Через час – кастинг». Я закрываю глаза. Если бы можно было отключиться мгновенно – отключилась бы. Забыть бы обо всем еще на несколько часов. Этот кастинг… что это вообще было? Всё кажется таким далеким, будто из другой жизни, из прошлого, которого больше нет. Я заставляю себя напрячь память. А ведь он был важным, этот кастинг… Франсуа готовил меня к нему. Незадолго до аварии он репетировал со мной снова и снова, до двух часов ночи. А вдруг… вдруг причина в этом? Усталость сделала его рассеянным… И толкнула под автобус? Я пытаюсь отогнать эти мысли.
Кастинг… да, что-то припоминаю. Один приятель Франсуа ставит спектакль. Бульварную комедию. «Идеально для дебюта, – заявил Франсуа. – Никакой глубины чувств не нужно. Блистать талантом не обязательно. Достаточно обладать энергией и мотивацией». Я знала, чтó Франсуа думает о таком театре: это развлечение для дилетантов. Меня это вполне устраивало. Я никогда ничем подобным не занималась. Никогда не была на кастингах. Никогда не играла на настоящей сцене. До Франсуа я вообще не могла представить, что однажды выйду на подмостки. Спектакли я проживала в зале – сидела в темноте, затаив дыхание и обнажив все чувства, и дрожала от слез, нисколько их не стесняясь. Я была страстной зрительницей, фанатичной поклонницей. Когда-то даже собирала газетные вырезки о своих любимых актерах. Складывала их в пластиковую папку. Никто об этом не знал. Даже Камилла, которая разделяла мою страсть. Это был мой секрет, постыдный и оберегаемый.
До Франсуа я мечтала о вещах попроще, подоступнее: стать администратором. Мне казалось, эта профессия создана для меня. Я хотела управлять бюджетом театральной труппы. Планировать и курировать творческие проекты, следить за их ходом, за жизнеспособностью. Быть правой рукой художественного руководителя. К магистратуре по театральному искусству я добавила степень бакалавра по экономике и управлению. Путь был проложен. Я не создана для сцены, для света софитов, но я хотела прикоснуться к магии спектакля, стать маленькой деталью этого волшебного механизма. Два вечера в неделю я работала билетершей – когда нужны были деньги на квартиру и на учебу. Смотрела спектакли в узкую щель между створками дверей. И меня это безумно будоражило. А потом Франсуа положил на меня глаз. Он льстил мне – безбожно, бесстыдно. Он внушил мне, что когда-нибудь я смогу занять свое место там, на сцене. Абсурдная мечта… Она не была моей по-настоящему, но от нее сердце билось чаще, а руки начинали дрожать. Лихорадило меня не от сцены – а от Франсуа, от его взгляда, полного непоколебимой уверенности во мне. В том, что я смогу.
За окном начинает накрапывать мелкий дождик. Приглушенный, убаюкивающий стук капель по стеклу вырывает меня из болезненного оцепенения. Я принимаю душ, натягиваю первое, что выпало из шкафа. Получается, что одеваюсь во всё черное – с головы до ног. Добавляю коричневый шерстяной шарф. В голове – никаких сомнений. Я еду в больницу. Что мне еще делать?
Быстро набираю сообщение приятелю Франсуа – предупредить, что не смогу прийти на кастинг. Ни слова об аварии. Вообще почти ничего не пишу – ограничиваюсь парой фраз без малейшей попытки быть вежливой. Я где-то не здесь. Пока я не заговорю о ней вслух, авария не станет по-настоящему реальной. Реальна ли она вообще? А приговор? Ночь прошла. Врачи сменились. Диагноз наверняка уточнили. Если Франсуа пришел в себя, он уже наверняка сказал им всем: «Отвалите от меня, снимите эту херню!» Его отключили от аппаратов, вытащили из корсета. Он сидит на подоконнике в белой больничной сорочке, из-под которой выглядывает полоска кожи на спине, и курит.
Крашу губы красной помадой, мажу ресницы тушью. Не менять привычек. Франсуа любит меня такой – ухоженной специально для него. Нельзя показывать ему, что что-то изменилось, что наш мир дал трещину, что я на краю пропасти, а он уже на самом ее дне. Нет. Всё должно быть как вчера, когда мы собирались в нашей студии. Поэтому я наношу духи на шею.
Он почувствует туберозу моего Poison от Dior. Сливочные оттенки, напоминающие кокос, и солнечные ноты – мед и миндаль. В бутике, где я покупала эти духи, продавщица зачитала мне описание с упаковки: «экзотический, ядовитый и эротичный аромат». Это было, еще когда я работала билетершей в театре «Сен-Жан». Франсуа играл там Дон Жуана по вторникам и пятницам. Poison я носила для него. Какой цветок мог бы вскружить голову мольеровскому Дон Жуану вернее, чем тубероза?
Мне нравится вспоминать начало нашего романа. Это помогает забыть про больницу, которая тем временем неумолимо приближается. Еще три станции. Я прячу нос в шарф, позволяю камфорным нотам одурманить меня. Франсуа в роли Дон Жуана… Именно таким он впервые предстал передо мной вживую – не на черно-белых фотографиях из интернета, не как имя, знакомое лишь смутно. Имя-то я несколько раз видела на первых строчках афиш, но самого актера на сцене – никогда.
Мы встретились во вторник вечером. Я помню всё до мелочей. Это была предпремьера их спектакля. Театр «Сен-Жан» ставил только классику – либо классику в современном прочтении, – но в тот вечер давали самого что ни на есть традиционного Мольера. Мы с Камиллой заняли свои билетерские места у входа, и тут он появился в костюме знатного господина: пышные штаны, белый гофрированный воротник, плащ и шляпа по тогдашней моде. Зрелище было нелепым, и я бы, наверное, улыбнулась – если бы он не выглядел так пугающе. Томный, отрешенный. Да, полностью отрешенный от всего. Равнодушный к нашим восхищенным взглядам. И прекрасный – дьявольски прекрасный с этой черной подводкой, которой его накрасила гримерша. Он обратился к нам так, будто мы были знакомы: «Привет! Огоньку не найдется?»
Камилла онемела, залилась краской. Мы редко сталкивались с труппой «Сен-Жан». Мы так благоговели перед сценическим искусством, что робели при виде любого актера. А при виде Франсуа – тем более. В нем было столько невозмутимости! Столько уверенности… Я протянула зажигалку молча. Он прикурил, вернул ее мне и объявил: «Отлично. Ты будешь моим огоньком». И вышел на улицу, где жадно, с наслаждением затянулся. А мы с Камиллой за его спиной переглядывались – и ошарашенно, и весело. «Это вообще кто?» – наконец прошептала Камилла.
Мы не сводили с него глаз: широкая спина, зализанные назад волосы, шляпа в одной руке, сигарета в другой. Он курил, задумчиво глядя на уличное движение. «Это Антуан Мутар, – предположила Камилла, изучая список актеров на афише в фойе. – Или Франсуа Лувье…»
Мы вытащили телефоны, стараясь действовать как можно незаметнее. Обе заговорщически склонились над экранами, как две школьницы. «Да, это он. Франсуа Лувье».
На экране появилось красивое скуластое лицо в обрамлении темных прядей. Мы вздрогнули, когда стеклянные двери снова разъехались. Франсуа пересек фойе, неся с собой волну свежего воздуха и запах табака. Прошел мимо, даже не взглянув на нас, и исчез так же, как появился, – за служебной дверью, ведущей к гримеркам.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Цитата из романа Ф. Стендаля «Красное и черное», пер. А. Чеботаревской. – Здесь и далее примечания переводчика, если не указано иное.
2
Османовские дома (фр. immeubles haussmanniens) – здания в характерном архитектурном стиле, созданные во время масштабной перестройки Парижа под руководством барона Османа во второй половине XIX века: серые фасады из тесаного камня, цинковые крыши, кованые балконы. В культуре этот образ часто используется как символ классического, «вечного» Парижа.
3
Парк Бют-Шомон (фр. Parc des Buttes-Chaumont) – общественный парк на северо-востоке Парижа (19-й округ), разбитый в 1867 году на месте бывших каменоломен. Один из самых больших и живописных парков города с искусственными скалами, гротами, водопадом и подвесным мостом.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера:
Полная версия книги
Всего 9 форматов

