Сон, обсидиан и дверь

— А мир?

— А мир — нет. — Она подняла глаза. — Соседка смотрит им в окна и говорит «пусто было». Не врёт, не темнит — просто не помнит. И врать ей незачем: она и не догадывается, что тут что-то было.

Виктор молчал.

Он думал о том, что это уже не притча и не байка, а то же самое, что с фенечкой, — только про дом. Союз забрал у Кассиана не браслет, а сам факт, что браслет был. А здесь у соседки забрали не память о доме, а дом — оставив его стоять. И где-то сейчас живут двое, которые десять лет складывали эти брёвна, и у них есть адрес, стул, кровать и чайник, — и ни одна вещь в том доме им не отвечает.

Он ещё подумал о том, что надо бы выяснить, что с ними стало. Но тут же понял, что этого не выяснит никто. Их нет в бумагах. Их нет в памяти. Единственный способ узнать — приехать и спросить, а спрашивать некого: те, кто помнит, молчат, а те, кто не помнит, ничего не знают.

— А камни? — спросил он.

— Камни одинаковые.

— Одинаковые, — сказал Виктор. — Из одного куска, расколотого на...

— Не «расколотого», — перебила Катя. — Ты всё время хочешь, чтобы у этого была картинка. Не расколотого. Я говорю «одни и те же», а ты слышишь «одинаковые».

— А в чём разница?

— Одинаковыми бывают копии, — сказала Катя. — Оттиски, штамп, пуговицы из партии. Возьми две монеты одного года — они одинаковые, но каждая из своего металла. А эти двое — из одного. Это не сходство, Вик. Это одна вещь, разрезанная на части, или отлитая одним разом, или... — Она запнулась и замолчала.

— Или?

— Или они оба — обрезки, — сказала она неохотно. — Я не хочу это говорить, потому что не знаю, что это значит. Но когда я их держала, у меня было чувство, что я держу не камни, а края.

Виктор стал очень внимательно смотреть на неё.

— Из чего?

— Вот этого я не знаю, — сказала Катя. — И очень надеюсь, что никогда не узнаю.

Он отвернулся к окну и сказал медленно:

— Значит, и то, что они заменили, — из одного. Из одного целого.

— Вик.

— Что?

— Это ты сейчас сказал, — произнесла Катя. — Не я. Я сказала, что камни одни и те же и что у них нет нитей. Всё остальное — твоя картинка.

Он это знал. И почти радовался, потому что картинка была хорошая: она объясняла сразу всё. Пять городов, потому что части разбросаны по свету; только Пёстрый, потому что оттуда родом каждая из них; и вор не берёт случайное, а берёт по списку, — значит, у него есть список. Одно целое, разобранное на части и спрятанное у разных людей, которые даже не знают друг о друге. Кто-то терпеливо собирает.

Виктор уже знал, сколько стоят хорошие картинки.

— Штих говорил про союз, — сказал он, не отходя от окна.

— Ох уж мне этот Штих.

— Он сказал: «до того, как понадобится». В первый раз он так не говорил.

Катя не ответила. Ей и нечего было ответить: если Инспекция однажды решит, что пора посмотреть, что они умеют, — отказываться будет сложно, а соглашаться нельзя.

Вторая папка лежала у Виктора в столе, за бумагами. В ней был «Город Отражений» — комикс, который они придумали вдвоём ещё в кофейне, и договор с издательством, пришедший по почте три недели назад, и первые листы пилотного издания. Никто, кроме них двоих, не сказал бы вслух, что это тут при чём. Но они оба знали: платить будут им.

Катя посмотрела на стол. Виктор тоже.

— Не сейчас, — сказала она.

— Не сейчас, — согласился он, и оба сделали вид, что это решение, а не отсрочка.

Ями вошёл в комнату так, как входят коты: будто он тут и был, а это они только что заметили. Запрыгнул на подоконник, потоптался, посмотрел на улицу — на дождь, на чужие тёмные окна, на всё это, чего он всё равно не понимал, — и улёгся, свесив хвост.

Катя погладила его. Он не перевернулся на спину, как обычно, и не замурчал, а только повёл ухом — мол, гладь, если тебе надо. Она убрала руку. Всего несколько дней назад она бы сказала: кот почувствовал, что с ней что-то не так. Теперь она знала, что это не так устроено: кот просто не видел причины радоваться.

Глава 5

Виктор приехал в Ателье к девяти. Пришлось на время отложить работу над коммишками и закрыть оставшиеся слоты.

В офисе портных его ждал отчёт.

Он сдал его вчера — четыре листа, и был уверен, что на этом всё. Но Михаил сказал «распиши по минутам», а по минутам не выходило. Виктор старательно припомнил мельчайшие детали, дополнил отчёт, поставил время и подписал.

Дежурный в холе кивнул ему, не отрываясь от телефона, — молодой, сонный, в аккуратно подшитой куртке. Виктор поднялся на третий этаж, мимо запертых мастерских, мимо семнадцатой, где на двери всё ещё висела бумажная полоска через косяк, и вошёл в кабинет, который ему теперь оставляли как внештатному: стол, лампа, шкаф с папками.

Стол был пустой. Папки — не его.

Он сел и какое-то время просто слушал, как в соседних помещениях работают. Стрекотали машинки за дальней дверью, которые перебивали приглушённые обсуждения. Он приоткрыл окно, и в помещение потянуло мокрым асфальтом. Ателье жило обычной своей жизнью: шило пальто, принимало заказы, вело учёт. Это была лучшая маскировка из всех, какие Виктор видел: правда, которую никто не станет проверять.

Ближе к десяти в дверь постучали.

Герман Ильич вошёл так, как входят в чужую мастерскую: не здороваясь лишний раз, сразу к делу.

— Ваши листы у меня. Нам нужно сверить их с описью. На месте, а не по памяти.

— Хорошо.

— Хранилище закрыто. Вход по журналу, вдвоём, две подписи. Вы будете вписывать себя сами.

— Я помню.

— Хорошо, — сказал Герман Ильич ещё раз, и они пошли вниз.

* * *

Хранилище Ателье №1 занимало нижний этаж и было устроено так, как устраивают места, где хранят чужое: длинный зал, шкафы от стены до стены, лампы под потолком, стол у входа и на столе — журнал.

Журнал Виктор уже видел. Раньше в нём расписывались все, кто сдавал и принимал; теперь — пятеро, поимённо, и каждая строка была длиннее предыдущих, будто люди инстинктивно писали подробнее там, где подробностей не требовалось.

За столом сидел второй хранитель — не Герман Ильич, а человек без имени, которого Виктор так и не запомнил. Он открыл журнал на нужной странице, поставил дату, повернул ручку так, чтобы не тянуться через стол.

Виктор и Герман Ильич расписались. Дверь за ними закрылась с той мягкостью, какая бывает у дверей в помещения, в которых лежит что-то ценное или очень секретное.

Шкафы были подписаны. Не теми словами, что в описи, — короткими, для своих: «Пёстрый, юг», «Пёстрый, ярусы», «Искатели, отказ», «Орнаменты, лом».

— Это что? — спросил Виктор.

— «Отказ» — то, что мы вернули обратно на хранение. — Герман Ильич стянул перчатки. — Искатели приносят добычу с Пёстрого, мы её осматриваем, часть берём, часть возвращаем.

— Возвращаете кому?

— Обратно, — сказал Герман Ильич, и стало понятно, что вопрос неправильный. — Найдено, осмотрено, оставлено на месте. Всё записано.

Он раскрыл опись на середине — толстую тетрадь в твёрдой обложке, с прошитыми страницами, — и они пошли вдоль шкафов, сверяя бумагу с полками.

Работа навевала скуку и слегка успокаивала.

Виктор ловил себя на том, что ему нравится. Тут всё было как должно: у каждой вещи номер, у каждого номера место, у каждого места карточка. Мир, в котором от пропажи остаётся камушек, был не здесь. Здесь от пропажи оставалась справка.

— Много всего с Пёстрого, — сказал он.

— Больше, чем вы думаете.

— С самых разных краёв?

— Разных. — Герман Ильич повёл рукой вдоль шкафов. — Юг — это стекло и камень. Ярусы — то, что похоже на органику, если это можно так назвать. У нас в описи двенадцать названий для того, что и назвать нельзя, и все двенадцать рабочие.

Виктор кивнул. Пёстрый он знал не так хорошо, как ему хотелось — пробыл там мало и не по своей воле, — но образ в памяти отпечатался довольно отчётливо: свет, у которого будто бы не было источника, и фиолетовое не как цвет, а как что-то живое в воздухе. Вещи оттуда оставались чужими. Не странными — именно чужими.

— И всё это кто-то может прийти и забрать.

— Мог, — согласился Герман Ильич. — Три дня назад.

Они дошли до третьего шкафа. Опись говорила: оправа, обломок, партия восемь, Пёстрый. На полке лежала салфетка.

Виктор просунул руку и посмотрел.

Нитей не было. Не серых, не выцветших — никаких. Ткань подходила к краю и обрывалась так ровно, будто тут поработали ножом по линейке. Он уже видел это — три дня назад, в семнадцатой, — и с тех пор ничего не изменилось: разрыв не зарастал. Мир вокруг него не сходился, но и не расходился. Просто — не было.

— Обломок был вот такой, — сказал Виктор, показывая пальцами. — Сужался к одному краю. С фиолетовым внутри. Если в темноте посмотреть под углом, светился.

— Так и записано.

— И ничего больше вы не нашли? Ни следа, ни пыли, ни…

— Ничего.

Герман Ильич поднял глаза от описи и посмотрел на полку без всякого выражения. Потом — чуть дольше, чем требовалось. Потом вернулся к странице и положил на неё ладонь.

Виктор ждал.

— Сходится, — сказал Герман Ильич.

И это было сказано так, что слышать это было неприятно.

— Что сходится?

— Всё, что мы проверяли. — Он закрыл опись, но ладони с неё не снял. — Идите, Виктор. Дальше я сам.

Виктор вышел. На выходе он расписался второй раз за день и в этот раз поставил время сам.

* * *

Вадима он нашёл на первом этаже, в мастерской, где всегда пахло пропаренной шерстью сильнее, чем где-либо ещё.

Мастерская оказалась на удивление прибранной, хоть тут постоянно и кипела работа. Рядом лежали механические часы, заведённые и никем не тронутые. Вадим поворачивал их к свету, будто в них могло быть написано что-то новое.

— Вадим. Можно вопрос?

— Тебе всегда можно.

— Что ты знаешь про чёрный рынок?

Вадим отложил часы. Посмотрел на Виктора внимательно, как смотрят на человека, которого впервые видят без шуток.

— А зачем тебе?

— Все краденые вещи — с Пёстрого, — сказал Виктор. — Я вчера весь день думал: а если их пытаются перепродать? Если кто-то просто очень хочет собрать всё, что с Пёстрого, и заказывает. По одной вещи. Через людей, которые умеют доставать всё хоть с Луны.

— «Люди, которые умеют доставать все хоть с Луны», — повторил Вадим с удовольствием, как повторяют чужую глупость. — Ты его себе как представляешь? Переулок, фонарь, человек в шляпе?

— Никак не представляю. Потому и спрашиваю.

— И правильно. — Вадим повернул часы ещё раз. — Его нет как места. Есть вещи, которых нет в описи. Пока они нигде не лежат — они и есть рынок.

— И кто там бывает?

— Все, кому в опись нельзя. — Он пожал плечами. — Коллекционеры с деньгами и без документов. Наследники, которым досталось то, о чём они не хотят рассказывать. Искатели, которые нашли лишнее. Мы, между прочим, тоже: раз в год что-нибудь списываем, и оно куда-то уходит. Не спрашивай куда, я не знаю. Точнее, знаю, но тебе не скажу.

— У Ателье есть там связи?

Вадим посмотрел на него как на человека, который спросил, есть ли у Ателье касса взаимопомощи.

— У Ателье нет и быть не может. — Он отложил часы окончательно. — Связь — это когда у тебя есть дела с кем-то из этого круга, или когда есть должок. У нас ни того, ни другого: у нас карточки. И знаешь, что самое смешное? Мы — и есть то, от чего он чёрный. Они живут в обход нас, в обход нашего учёта. Оттуда к нам не ходят и не придут, потому что с нами разговаривать — всё равно что подписываться в связях с интерполом.

— А кто ходит?

— Инспекция ходит, — сказал Вадим. — У них есть люди, которые умеют. Только ты у них потом поинтересуйся, много ли они оттуда приносят.

— А про Пёстрый там спрашивают? Ну, если бы кто-то искал именно то, что оттуда.

Вадим на секунду задумался — впервые за разговор по-настоящему.

— Вот на это я тебе скажу так. — Он поставил часы. — Слухи там ходят всякие, и про Пёстрый тоже ходят. Это дорого, непонятно и объяснить гостям довольно трудно. Там покупают то, что можно повесить на стену или поставить на тумбе и сказать близким друзьям: вот, мол, Рим.

— А кому можно объяснить?

— Такому же, как ты, — сказал Вадим. — А таких мало, и они все у нас на учёте.

Он взял салфетку и вернулся к разбору партии. Виктор постоял ещё немного и пошёл наверх.

По дороге он задержался в холе. Там, как и всегда, шла работа: две портнихи за столом у окна размечали полоски ткани, третья сметывала рукав, манекены стояли смирно, ожидая укола ещё одной булавки, и всё это было так буднично, что хоть сам становись и проси костюм.

— Извините, — сказал Виктор. — А вы про чёрный рынок что-нибудь слышали?

Женщина за столом подняла голову и посмотрела на него с той спокойной жалостью, с какой в швейных мастерских смотрят на людей, способных испачкать пиджак в первый же день.

— Молодой человек, — сказала она. — Нам-то откуда знать? Сходите на Апрашку, может быть, это и есть нужный вам рынок.

* * *

В своей комнате на третьем этаже он разложил на столе всё, что у него было: четыре листа — свои, отдельный лист — переписанный на память от руки список из папки Штиха, скетчбук, карандаш.

Города он выписал столбиком и рядом поставил числа — так, как они шли в папке.

Лиссабон — двадцать один день. Екатеринбург — шестнадцать. Шанхай — восемь. Новосибирск — четыре. Петербург — здесь.

Он перечитал столбик несколько раз, прежде чем понял, что его в нём смущает.

Числа шли вниз. Не ровно, не одинаковым шагом — но только вниз, как счётчик, который поворачивают в одну сторону и до конца. Двадцать один, шестнадцать, восемь, четыре. И ноль.

Ноль был здесь. Ноль лежал в хранилище на салфетке, третьим номером на полке, где уже ничего не было.

Он не знал, что это значит. Но столбик был ровный, и это ему не нравилось больше, чем любые совпадения.

Потом он попробовал нарисовать камушек. Любой сотрудник, заглянув, увидел бы взрослого человека, который в четвёртый раз рисует камень, злится и сминает листы. Камень выходил похожим. Не выходило другое: на бумаге не было места, где кончается Ткань. Он рисовал край — край получался целым. Он оставлял белое пятно, обводил пустоту контуром, штриховал вокруг, — и на листе всякий раз выходил просто камень на светлом фоне, то есть вещь, каких миллион.

«Этот разрыв нельзя нарисовать», — подумал Виктор.

И ещё одно у него не выходило — то, о чём он не сказал бы вслух никому, кроме, может быть, Кати.

Он не мог представить вора.

Виктор привык рисовать людей через детали: чтобы получился человек, ему нужно было увидеть, как тот держит чашку, как поправляет воротник, куда смотрит, когда молчит. У вора не было ни чашки, ни воротника. Он оставлял камень и уходил — и в этом не было ни одной зацепки: ни жадности, которую видно, ни спешки, ни следа. Пять городов, пять дверей, ни одной ошибки.

Он отложил карандаш и вернулся к городам.

Штих сказал: «Пёстрый — большой». Разные партии, разные пределы, разные люди, и никакой связи между Лиссабоном и Новосибирском, кроме того, что и там, и там стояли запертые двери. Значит, вор выбирал не место. Он выбирал вещь. А если выбирают вещь, значит, есть список, — он сам сказал это в кабинете у Михаила два дня назад: кто-то собирает Пёстрый по частям.

Собирать можно для себя. Так собирают коллекционеры: вещь, вещь, ещё вещь, и никто, кроме хозяина, не знает, зачем. Коллекционеру рынок не нужен — рынок нужен, чтобы купить.

Или собирать можно по заказу. Тогда где-то есть человек, который сказал: вот эти. Не «всё с Пёстрого» — разных вещей с Пёстрого много, а берут некоторые. Заказчику не нужен рынок как место. Ему нужны люди. А где живут люди, которые достают то, чего нет ни в одной описи?

Штих сказал: «Не спешите». Виктор не спешил. Он просто сидел и складывал то, что было, — а складывалось всё в одну короткую и неприятную фразу: у того, кто крадёт, есть тот, кто просил, и разговаривать нужно не с вором.

В эту фразу не влезала одна деталь: камушек. Заказчику не нужен камушек. Камушек — не товар, и заплатить им нельзя.

Но об этом он думал уже без карандаша, и рисунка у него всё равно не было. Было только то, от чего холодело: не «подпись», а место, откуда вынули вещь.

Он встал и пошёл вниз.

* * *

В кабинет к Михаилу он пошёл сам, без записи, за десять минут до обеда.

Михаил не удивился. Он вообще не удивлялся — по крайней мере, его лицо никогда не выражало эту эмоцию. Он кивнул на стул и продолжил что-то вычёркивать в бумагах, и Виктор понял, что должен начать сам.

— Я выяснял, есть ли у кого-нибудь из Ателье связи на чёрном рынке.

Карандаш остановился.

— Выяснили?

— Мне сказали, что у Ателье там связей нет и быть не может.

— Правильно сказали.

— И что это дело Инспекции.

— Тоже правильно, — сказал Михаил. — И что дальше?

— А Инспекция пробовала?

Михаил отложил карандаш. Посмотрел на него долго — не сердито и не поощрительно, а как смотрят на показание прибора, которое не совпало с расчётом.

— Я думаю, что пробовала, — сказал он. — Инспекция не первый год работает; у неё есть люди, которые ходят и слушают. Если бы на рынке что-то было, нам бы сказали. — Он помолчал. — А если не сказали, значит, там ничего нет.

— Или значит, что те, кто ходит, не рассказывают всего.

— Это одно и то же, — сказал Михаил. — Первое и второе отличаются только тем, кто больше врёт.

Виктор не сразу понял, что именно его зацепило, и только потом догадался: каждый из его собственных вопросов Михаил произносил так, будто сам задавал их себе уже давно. Просто вслух не задавал ни разу.

— Одно мне не нравится, — сказал Виктор. — Что вора нигде не видно. Пять краж — и ни одной ошибки. Так не бывает.

— Бывает, — сказал Михаил. — Просто редко. — Он помолчал. — И, как правило, это значит, что человек готовился дольше, чем мы думаем.

— Почему вы не запрещаете? — спросил он.

— Что именно?

— Ну, — сказал Виктор. — Я тут хожу и спрашиваю не по делу.

— Во-первых, вы внештатный. — Михаил снова взял карандаш. — Во-вторых, я не знаю, что вам запрещать: вы пока ничего не сделали. В-третьих, у Ателье много людей, Виктор. И у Ателье есть вещи. И есть несколько специальных сотрудников, которые работают с этими вещами. Если вам нужно понять «зачем» — Ателье на этот вопрос не отвечает.

Он вернулся к бумагам. Виктор встал.

— И последнее, — сказал Михаил, не поднимая головы. — На всякий случай. Всё, что вы мне расскажете, я обязан передать дальше. Это не угроза, это порядок.

— Я понимаю.

Виктор вышел и закрыл за собой дверь. В коридоре было пусто и тихо.

Он впервые собирался сделать то, о чём Михаил его вряд ли бы стал просить. Пока — только собирался. И это уже было неприятно, как мокрая рубашка.

* * *

Дома он оказался позже, чем рассчитывал: задержался на почте, зашёл в магазин, потом долго стоял под дождём, потому что автобус шёл мимо. Катя приехала из Пушкина к семи и уже успела что-то разогреть, потому что у него нечего было есть, и она об этом знала.

Ями сидел на подоконнике и не повернул головы, когда хлопнула дверь. С некоторых пор он делал так всё чаще.

— Ты чего такой? — спросила Катя.

— Какой?

— Как человек, который весь день говорил не с теми, с кем хотел.

Виктор сел, расстегнул пальто и не сразу снял — сначала рассказал.

Он рассказывал коротко, потому что рассказывать было почти нечего: он ходил по Ателье и спрашивал, а это не история. Германа Ильича с описью и его «сходится» он упомянул двумя словами: мол, проверяли хранилище. Про то, что видел разрыв на месте обломка второй раз, — не упомянул вовсе. Не потому, что скрывал, — об этом у них уже был разговор, и второй раз получалось хуже первого.

— Итог такой, — сказал он. — Инспекция ходит на рынок, но приносит оттуда столько, что можно не спрашивать. Ателье туда не ходит вообще. Вадим говорит: у нас нет связей и быть не может. Видимо, от этого рынок и чёрный, что никто с ним не хочет иметь добропорядочных дел.

— Вадим, видимо, прав.

— Мне сложно судить, я в том месте вообще не был.

— Вик. — Катя развернула табуретку к нему. — А зачем тебе это? Ателье не просило. Инспекция не просила. Ты встал утром и пошёл спрашивать про рынок.

— Потому что они только и умеют, что работать с последствиями, — пожаловался Виктор. — Где, сколько, когда. Разрыв? Хорошо, пора бы его заштопать. Пропала вещь? Хорошо, нужно посчитать чего не хватает и запереть дверь покрепче. Будут так делать и дальше, пока кто-нибудь не принесёт им «зачем». А «зачем» в Ателье не носят.

— А ты?

— А я так не умею. — Он посмотрел на свои руки. — Я весь день пробовал нарисовать этот разрыв или вора, и не смог. У меня нет ни одной картинки, по которой видно, кто бы это мог быть. Поэтому мне нужно его увидеть. Не поймать — увидеть.

Катя ничего не сказала. Она смотрела на него так, как смотрят на человека, который только что сам себе объяснил, во что ввязывается, и, кажется, не заметил этого.

— И что теперь?

Виктор молчал. Он думал об этом весь день. И весь день выходило одно и то же, и он почти не хотел это говорить вслух — потому что вслух это становилось решением.

— Есть один человек, — сказал он наконец.

— Вик. — Катя поставила чашку. — Нет.

— Я не сказал, какой.

— Не надо было. — Она смотрела на него. — Кто ещё из тех, кого мы знаем, «может всё устроить»? И кого мы оба знаем именно за это.

Виктор не стал делать вид, что не понял.

— У его отца связи, — сказал он. — Перстень ему принесли оттуда. Я сам говорил об этом Штиху — недели две назад, вслух, при свидетелях. Значит, это уже ни для кого не тайна.

— Ну да. Только тайна не в этом.

Катя встала, взяла телефон, но не разблокировала — положила экраном вниз и накрыла ладонью.

— Ты хочешь, чтобы я дала контакт.

— Я хочу, чтобы ты сказала, стоит ли.

— Стоит, — сказала Катя. — Вот в чём беда. Стоит.

Она помолчала, глядя куда-то в сторону окна, и Виктор вдруг увидел, что она думает не о Максиме. Она думала о той улице, о двух охранниках, о том, как один человек в белом костюме кричал на весь тротуар «ведьма», и как потом его ноги подкосились, и как он падал уже молча.

— Он мне один раз написал, — сказала Катя. — После больницы. Просил никому не рассказывать, как всё было. Я не ответила.

— А он?

— А он больше не писал. — Она перевернула телефон. — Вот, смотри. Я не удаляла.

Чат открылся сразу, будто она искала его чаще, чем хотела показать. Там было немного: их кафешное знакомство, «найдёшь легко», переписка про лофт, потом её «спасибо» — и всё. Дальше было пусто.

— Он из тех, кто всё помнит, — сказала Катя. — И никому не прощает. Это нам и нужно: он ответит.

— Почему?

— Потому что любопытно. — Она протянула ему телефон. — И потому что теперь знает, что нам от него что-то нужно. Это для него дороже денег.

Виктор взял телефон и посмотрел на пустое поле сообщения. Набрал, стёр. Набрал снова и стёр половину.

— Скажи вслух, — попросила Катя. — Тогда не будешь по кругу ходить.

— «Здравствуй. Это Виктор. Мне нужно спросить про рынок. Тот самый, где было куплено твоё кольцо». — Он поднял глаза. — Так?

— Так, — сказала Катя. — Только убери «здравствуй». Он не того полёта птица.

Он убрал. Отправил.

Сообщение ушло и повисло в чате.

— Михаилу скажешь? — спросила Катя.

— Нет.

— Я так и подумала.

Так у них появилось первое, чего в Ателье не знали.

Телефон он положил на стол экраном вверх и пошёл на кухню ставить чайник. Когда вернулся, Катя сидела, подперев щёку, и смотрела не на телефон, а на него.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — сказала она. — Как будто через себя перелезаешь.

— Похоже.

— Ничего. — Она забрала у него чашку. — Иногда только так и возможно.

— Он попросит не денег, — сказала она потом, уже у стола, без перехода.

— Почему?

— Потому что деньги он и сам себе найдёт. Значит, попросит то, чего не купишь.

Виктор не ответил. Он подумал, что за последний месяц это самая честная фраза, которую он слышал. И что она ему совсем не нравится.

* * *

Ответ пришёл через двадцать минут.

Телефон коротко завибрировал, и Виктор, который в этот момент неотрывно смотрел в него, всё равно сделал вид, что не ждал.

Первое сообщение было довольно коротким.

«Ого».

Потом ещё одно, через полминуты — будто человек сначала посмеялся, а потом решил ответить.

«Привет, Виктор. Быстро же ты вспомнил, куда идти, когда приперло».

Виктор прочитал это дважды. За спиной Катя гремела чашками и столовыми приборами — нарочно гремела, чтобы не смотреть.

«Но раз написал — значит, надо», — пришло следом.