Вторая жизнь. Подарок цыганки

— Вероника Лэнгли, — сказала Ники. — С Олентанги, из белого дома с башенкой.

Том ничего не ответил, и они спустились с холма по боковой дорожке, прошли мимо мраморных ангелов и вышли за чугунные ворота. Извозчик дремал на козлах, надвинув цилиндр на глаза, и лошадь его щипала траву у ограды. Под клёном у ворот стояла скамья для тех, кто приходил к могилам пешком, и Ники села на неё. Том остался стоять. Всей правды говорить было нельзя: Том счёл бы её бредом и ушёл бы к своему виски, под мост. Но в вещие сны он верил с детства. В той жизни Том не раз рассказывал Ронни про свою бабку, которая видела вещие сны.

— Мистер Каллахан, — сказала Ники. — Я вижу сны. Такие, какие видела ваша бабушка.

Том повернулся к ней. Рука его, лежавшая на ограде, перестала двигаться.

— Вы мне снились, — продолжала Ники. — Я знаю про вас много. Вы ирландец, вы были на войне. Ваша бабушка видела во сне то, что потом сбывалось, и вы, когда говорите о ней, креститесь. Месяц назад вы приехали в Коламбус, к жене и дочке, и не застали их в живых. Вы обошли все кладбища округа и у каждых ворот спрашивали про камень. Камня нет. Мне это приснилось, и я вам показала.

Он долго смотрел на неё, потом медленно, тяжело перекрестился и сказал что-то по-ирландски. Ники ждала. Рука его лежала на ограде неподвижно.

— Святой Патрик, — сказал Том наконец. — Бабке моей тоже никто не верил, пока не сбывалось. Ну, говори. Раз начала.

— Мне приснилось, что нас убьют, — сказала Ники. — Папу и маму. Убьёт друг нашей семьи, Фрэнк Деланси. В пятницу он приедет к обеду и останется ночевать, а ночью откроет дверь, и придут ещё четверо, с ножами. Я видела это так ясно, как вижу вас. Я боюсь, мистер Каллахан. Помогите нам.

— А твой отец знает, что ты мне сейчас рассказала?

— Папа не поверит. В пятницу у меня был солнечный удар. Он пошлёт за доктором.

Том потёр небритую щёку ладонью, широкой, в старых мозолях, и посмотрел на дорогу, по которой они приехали.

— Что же мы с тобой можем сделать?

«Мы», — повторила про себя Ники. Она сложила руки на коленях и заговорила медленно, чтобы он запомнил каждое слово.

— Вам надо пойти в полицию и сказать, что вы подслушали разговор его подельников: они собираются нас ограбить. Будто в салуне у вокзала двое говорили между собой, что в пятницу ночью берут дом Лэнгли на Олентанги, а наводчик у них — Деланси, и он сам откроет им дверь. Про сон не говорите, иначе вас не станут слушать. Идите к О’Рурку. Патрик О’Рурк, рыжий, круглолицый, служит в участке на Стейт-стрит. Он человек честный и поверит.

— Ирландец, говоришь?

— Ирландец, — сказала Ники.

Том кивнул. Потом посмотрел на неё внимательнее и в первый раз за всё утро прищурился.

— А ты откуда знаешь О’Рурка?

— Он мне тоже снился, в том же сне.

Извозчик проснулся, когда Том тронул его за колено, и повёз их обратно в город, на Стейт-стрит. Ники считала: без четверти двенадцать, если судить по солнцу, а шорник обещал к полудню. Джозеф подождёт, побранится и подождёт ещё. Участок помещался в кирпичном доме, с медной доской у входа и с двумя полисменами в синих мундирах на крыльце. Ники вышла из пролётки на противоположной стороне улицы и встала под навесом аптеки, у витрины с цветными бутылями. Том поднялся по ступеням, снял шляпу перед полисменами и вошёл. Дверь за ним закрылась.

В бутылях за стеклом стояла зелёная и красная вода, и в них отражалась вся улица, кривая и маленькая. Прошла минута, потом другая. Что, если О’Рурка нет в участке? Что, если в этой жизни он служит где-нибудь в Цинциннати? Нет, он здесь: тогда он вёл их дело, и вёл его отсюда, из этого самого дома. Ники расстегнула и снова застегнула пуговицу на перчатке.

Том вышел минут через двадцать. Он спустился по ступеням, надел шляпу и, не глядя по сторонам, перешёл улицу прямо между двумя фургонами, так что возчик выругался ему вслед, и встал перед ней.

— Долго он меня спрашивал, — сказал он. — Кто такие, в каком салуне, какие из себя. Записывал и смотрел на меня, как на пьяного, а про Деланси переспросил два раза. Не то чтобы сразу поверил. — Том помолчал. — А как я сказал, что наводчик сам откроет им дверь, он перестал писать. Весной под Уортингтоном так же взяли ферму: дверь открыл свой человек, хозяев зарезали, а тех так и не нашли. Потом сказал: «Хорошо, давай поставим засаду». В пятницу. Велел мне быть с ним.

Ники закрыла глаза и открыла их снова.

— Спасибо, Том, — сказала она.

Том помолчал: по имени она назвала его в первый раз.

— Ради них пойду, — сказал он и кивнул в ту сторону, где за городом лежал холм с кленовыми аллеями. — Ступай домой, Вероника Лэнгли. Тебя хватятся.

Пролётка довезла её до угла Таун-стрит. Часы над прилавком у шорника показывали половину первого, и Джозеф стоял у двуколки с новыми сбруями под мышкой и вертел головой во все стороны. Увидев мисс, он выдохнул так, что было слышно через улицу.

— Кондитерская, мисс, — сказал он с укором, — она вон где. А вы откуда?

— Там не было мятных леденцов, — сказала Ники и полезла на козлы. — Я искала в другой.

— В другой, — повторил Джозеф. Он помолчал, глядя на неё сверху. — Ещё раз так, мисс, и я всё скажу хозяйке. А на почту вы со мной больше не поедете.

Сцена 6. Ники. Засада, 1880

Больше вестей от Тома не было, а в среду, около одиннадцати утра, к дому подъехала наёмная двуколка. Ники вышивала у окна гостиной и видела, как из неё вылез плотный человек в коричневом пальто и в котелке и долго, не торопясь, обтирал ноги о скобу у крыльца. Из-под котелка у него торчали рыжие волосы. Ники уколола палец и не заметила этого.

Джозеф проводил гостя в кабинет, и дверь за ними закрылась надолго. Мама дважды посылала Нору спросить, не подать ли джентльмену чаю, и оба раза папа ответил через дверь, что не нужно. Ники сидела над пяльцами и делала стежок за стежком, не глядя на них. О чём они там говорят? Поверит ли папа, что его лучший друг приведёт ночью в дом четверых с ножами? А если не поверит и выставит О’Рурка за дверь? Через час гость вышел, сам взял в прихожей свой котелок и уехал на той же двуколке, которая всё это время дожидалась его у ворот. Папа к обеду не вышел, а мама, побывав у него в кабинете, весь вечер сидела рядом с дочерью и гладила её по руке.

В четверг после завтрака папа позвал Ники к себе. Он сидел за столом без очков и вертел в пальцах бронзового быка; лицо у него было серое, как после бессонной ночи, но, увидев дочь, он улыбнулся.

— Сядь, дочка, — сказал он. — Хочешь, я открою тебе один секрет? Только уговор: никому ни слова, даже Норе.

— Даже Норе, — повторила Ники.

— В пятницу к нам приедет дядя Фрэнк. Пообедаем, как всегда, все лягут спать, а ночью мы с мамой и с тобой вылезем через окно на крышу веранды, спустимся в сад по лестнице и уедем в город, в гостиницу. Как разбойники. — Он подмигнул ей, но глаза у него не смеялись. — Утром вернёмся. Если кто-нибудь узнает, игра пропала.

— А дядя Фрэнк?

— А с дядей Фрэнком мы играем в прятки, — сказал папа. — Проснётся он ночью, а нас нигде нет. Пусть поищет.

Он поставил быка на место, рогами к чернильнице.

Ники захлопала в ладоши, как захлопала бы всякая девочка, которой пообещали приключение, и папа засмеялся. «Поверил», — подумала она, целуя его в колючую щёку. Так прошли среда и четверг.

В пятницу Фрэнк Деланси приехал к обеду. Ники видела из окна своей комнаты, как коляска свернула с дороги в аллею, как он выпрыгнул из неё, не дожидаясь, пока Джозеф откинет подножку, и отряхнул шляпой пыль с колен. В прихожей мама улыбнулась ему, и улыбка вышла у неё совсем такая, как всегда. Папу он хлопнул по плечу, а Ники закружил, как маленькую, и она позволила ему. От него пахло сигарами и одеколоном. Из кармана сюртука он достал бумажный кулёк мятных леденцов, и она сказала, что уже большая для леденцов, и взяла кулёк.

За обедом Фрэнк рассказывал свои истории, и Ники знала их наперёд, до последнего слова. Папа хохотал громче обычного, так что звенели рюмки, и Ники видела, как под столом он сжимает и разжимает левую руку. Подали яблочный пирог. Фрэнк повторил маме свою шутку про предложение за десертом.

Все засмеялись, и Фрэнк громче всех. Ники ела пирог маленькой вилкой и смотрела на перстень с тёмным камнем у него на мизинце. «Ешь, дядя Фрэнк, — подумала она. — Больше ты у нас пирога не попробуешь».

После обеда папа увёл Фрэнка к себе в кабинет, и через час они вышли: Фрэнк весёлый, папа с тем же серым лицом. Когда пришло время ложиться, папа сказал, что в комнате у лестницы дымит камин и Нора постелила гостю в дальней, в самом конце западного коридора, над кухней. Фрэнк ответил, что ему хоть на сеновале, лишь бы под этой крышей. Мама поцеловала дочь в лоб и сказала, что дядя Фрэнк обещал завтра покатать её в коляске.

— Хорошо, мама, — сказала Ники.

В половине двенадцатого к ней тихо постучали. Вошла мама, без свечи, в тёмном дорожном платье. «Пора, — шепнула она. — Прячемся». Она велела надеть шерстяное платье и чулки, а ботинки нести в руках. В родительской спальне было темно. Окно на веранду стояло открытым, и в него тянуло рекой. Папа помог маме перелезть через подоконник на крышу веранды, потом подал руку дочери. Внизу у стены стояла садовая лестница, и держал её Том; Ники узнала его по росту раньше, чем по лицу. Она спускалась последней. С третьей перекладины Том снял её, как снимают ребёнка с подножки, и поставил на траву.

Навстречу им по той же лестнице, один за другим, полезли наверх трое полисменов в одних носках, с сапогами под мышкой. Мама посмотрела им вслед.

— В мою постель, — сказала она шёпотом. — Господи помилуй.

— Ничего, Луиза, — сказал папа. — Пусть.

За ивами у пруда, на дороге, ждала закрытая карета без фонарей. На козлах сидел Джозеф, а Нору, кухарку и поварёнка ещё с вечера тихо увели через кухню в каретный сарай, к полисменам. До моста ехали шагом, потом рысью. Мама держала Ники за руку и всю дорогу молчала; папа смотрел в окно, в темноту, где ничего не было видно.

В городе их ждали в гостинице «Нейл-хаус» на Хай-стрит, напротив капитолия. Ночной портье, не задав ни одного вопроса, отвёл их наверх, в номер второго этажа, и прибавил газу в рожке. Номер был большой, с плюшевыми креслами и кроватью под пологом; пахло чужим табаком и мебельным лаком. Мама села в кресло, раскрыла молитвенник и не перевернула в нём ни одной страницы. Папа шагал из угла в угол. Ники села у окна. Внизу горели газовые фонари, по пустой Хай-стрит проехал запоздалый кэб, и где-то над крышами часы пробили час.

Сейчас Фрэнк спускается из дальней комнаты над кухней, а в спальнях под одеялами лежат полисмены в носках. Отодвинет он засов или нет? Что, если он почует неладное и уедет на рассвете ни с чем? Тогда всё начнётся сначала, и никто не скажет, в какую ночь. Ники прижалась лбом к холодному стеклу и стала смотреть на фонарь.

Пробило два, потом три. Папа достал часы, посмотрел на них и спрятал, а через минуту достал опять. Мама задремала в кресле, не выпуская молитвенника. Так прошла ночь, наступил рассвет. Небо над крышами чуть побледнело, и газ в рожке стал жёлтым.

Около шести в коридоре застучали тяжёлые шаги, и в дверь постучали. Папа открыл сам. Ники встала у окна, за портьерой, и в щель между папиным плечом и косяком увидела котелок, рыжие волосы и круглое веснушчатое лицо, серое от бессонной ночи. О’Рурк.

— Всех взяли, сэр, — сказал О’Рурк. — Пятерых. Ваш гость отодвинул засов в начале второго, как по часам, и сам повёл их наверх. Там мои ребята их и встретили. Одного из моих полоснули ножом по руке; ничего, заживёт. Мистер Деланси сидит у нас на Стейт-стрит, в одном жилете.

Папа молчал.

— Мы эту банду давно знаем, сэр, — продолжал О’Рурк. — Два дома в округе за год, и оба раза им будто сами открывали двери. Не понимали только, кто из благородных их наводит. А теперь, когда Каллахан назвал его, всё сошлось.

— Фрэнк, — сказал папа тихо.

О’Рурк ответил, что заедет, когда будут новости, тронул котелок и ушёл. В номер он не заглянул.

Ники снова повернулась к окну. Внизу, у подъезда гостиницы, под погасшим фонарём, стоял Том, большой, в старой армейской шинели, и смотрел вверх, на окна. Её окна он знать не мог. Потом из подъезда вышел папа, без шляпы, в измятом сюртуке, подошёл к нему и протянул руку. Том помедлил и пожал её. Они постояли так; папа что-то говорил, а Том слушал, наклонив голову.

Мама проснулась, не увидела в номере папы и вскрикнула.

— Папа внизу, мама, — сказала Ники. — Их всех поймали.

Мама обняла её и долго не отпускала. Ники стояла, уткнувшись лицом в мамино дорожное платье, пахнущее рекой и ночной сыростью, и плакала от счастья. Всё кончилось. Папа и мама были живы, а Фрэнка Деланси увезли в участок на Стейт-стрит.

Глава 3. После кровавой ночи

Ронни сидела в бельевой, в щели между шкафом и стеной. Она видела стопки простыней на полках, сложенных Норой ещё в субботу, и серую полосу света под дверью, которая сначала была совсем тёмной, а потом стала светлеть. Пахло крахмалом и лавандой; этот запах она потом не выносила всю жизнь. Руки у неё были прижаты ко рту, и разжать их она не могла: всю ночь она держала их так, чтобы не закричать, и теперь пальцы не слушались.

В холле пробили часы. Пять.

Дом был полон чужих людей — вот что она слышала теперь сквозь стену. Кто-то в тяжёлых сапогах ходил по лестнице вверх и вниз, внизу хлопала входная дверь, кто-то громко говорил в папином кабинете, и другой голос, пониже, ему отвечал. Ночные голоса она знала. Эти были другие. Один раз кто-то из мужчин выругался, коротко и страшно, наверху, у маминой спальни, и потом долго никто ничего не говорил. Ронни сидела не шевелясь. Что, если это вернулись те четверо? Что, если он вернулся за тем, что не унёс из сейфа? Она вжалась в стену так, что угол шкафа врезался ей в плечо, и не двинулась.

Потом двое остановились в коридоре, у самой двери бельевой.

— Господи милостивый, — сказал один, и голос у него сорвался. — Ну и месиво. Всех положили, всех до одного: хозяев, прислугу на чердаке, мальчишку в конюшне. Никого не пощадили.

— А девочка? — спросил другой. — У них была девочка.

— Девочки нет. Ни живой, ни мёртвой.

— Да где же она, что это такое? Ищите лучше.

Шаги ушли по коридору.

Пробило шесть.

Дверь бельевой открылась около семи. Сначала она увидела сапоги, большие, забрызганные грязью до самых голенищ, и край синего форменного сюртука; потом свет из коридора лёг на полки, и чья-то рука сдвинула стопку простыней. Простыни упали на пол.

— Тут ещё одна комната, — сказал голос. — Бельё какое-то.

— Смотри как следует, — ответили из коридора. — Девочки так и нет.

Человек в синем сюртуке нагнулся, поднял упавшие простыни и положил их обратно на полку. Потом он увидел её. Ронни смотрела на него из щели снизу вверх и не дышала.

Это был ирландец лет тридцати пяти, плотный, с рыжими волосами и веснушками по всему лицу. Мокрый котелок был у него в руке. Увидев девочку, он оглянулся на коридор и прикрыл за собой дверь. Потом медленно, тяжело, придерживаясь рукой за полку, опустился на колени прямо на пол, так что его лицо оказалось вровень с её лицом.

— Ну вот, — сказал он тихо. — Вот ты где, девочка.

Она молчала.

— Меня зовут Патрик О’Рурк. Я из полиции, — продолжал он так же тихо и ровно. — Тебе больше ничего не грозит. Никто тебя не тронет, слышишь? Я тут, и мои ребята тут, и никого из тех уже нет.

Он не протягивал к ней рук. Он ждал. Говорил он с лёгким ирландским акцентом, растягивая слова, и от его мокрого сюртука пахло дождём и дешёвым табаком. Ронни смотрела на его веснушки, на пуговицу у ворота, которая висела на одной нитке, и не могла отнять рук от лица.

— Руки-то затекли, а? — сказал О’Рурк. — Всю ночь так сидела? Давай-ка поглядим.

Он взял её запястья в свои большие ладони, горячие, сухие, и осторожно, по одному, отвёл её пальцы ото рта. Пальцы были белые и не разгибались. Он стал растирать их и всё время что-то приговаривал, она не слушала что. Потом снял с себя сюртук, хотя под ним у него была только мятая рубашка с подтяжками, и закутал её с головой.

— Вот так, — сказал он. — Теперь пойдём отсюда.

В коридоре кто-то спросил, нашёл ли он её. О’Рурк ответил, что нашёл, и велел всем убраться из коридора. Он поднял её на руки вместе с сюртуком и понёс. Нёс он её через кухню, подальше от холла, где у стены что-то лежало, накрытое скатертью, и всё время держал широкую ладонь у неё на затылке, так что она смотрела только ему в плечо. Ей потом не раз вспоминалась эта ладонь у неё на затылке.

На кухне было пусто и холодно; плита не топилась. О’Рурк посадил её на стул у окна, налил из кувшина воды в кружку и подержал кружку, пока она пила, потому что руки у неё ещё дрожали. Вода была тёплая и пахла железом. За окном, на лужайке, стояли полицейские в синих сюртуках, а из конюшни ржали папины гнедые, которых в то утро никто не напоил.

— Всё, — сказал О’Рурк. — Всё уже, девочка. Посиди тут со мной.

Он сел рядом на табурет, огромный, в одной рубашке, и молчал вместе с ней. Сюртук его она не отдавала до полудня.

Сцена 2. Ронни. Дядя Генри, 1880

Она сидела в папином кабинете, на краешке кожаного кресла, в чужом чёрном платье, которое было ей велико в плечах, и вокруг стола стояли взрослые мужчины. Один из них был О’Рурк, уже в мундире, с новой пуговицей у ворота; другой — высокий седой господин из суда; третий был её дядя. Дядю она видела только на Рождество, когда он приезжал к ним ночевать, и запомнила только, что от него пахло помадой для волос и что папа после его визитов долго молчал за обедом.

— Расскажи им, девочка, — сказал О’Рурк. — Расскажи то, что сказала мне.

— Это был мистер Деланси, — сказала Ронни.

Она сказала это в четвёртый раз за утро. Голос у неё был ровный и тихий, она сама удивлялась ему. Она рассказала, как мистер Деланси остался ночевать в комнате для гостей, как ночью спустился и отодвинул засов на входной двери, как вошли четверо, как потом в кабинете гремели папины ключи и отошла железная дверца сейфа, и как он сказал: «Уходим. Что она поймёт». Господин из суда записывал, потом перестал записывать и посмотрел на дядю.

— Девочка пережила ужасную ночь, — сказал дядя мягко. — Она сидела в темноте много часов. Доктор говорит, что в таком состоянии ребёнку может привидеться что угодно.

— Я не ребёнок, — сказала Ронни.

На это никто ничего не ответил. Господин из суда снял очки и стал протирать их платком. Дядя положил руку ей на плечо, и она замолчала: рука была тяжёлая и тёплая, и ей стало противно. О’Рурк смотрел в окно; веснушчатое лицо у него побагровело, но он тоже молчал. Фрэнк Деланси показал под присягой, что уехал от Лэнгли засветло, сразу после обеда, и до двух часов ночи играл в клубе на Хай-стрит, и трое членов клуба это подтвердили; а кроме девочки, которая просидела ночь в бельевой, опровергнуть его было некому. Слово полицейского против слова дяди и судейского господина стоило немного; это Ронни узнала позже.

Мистер Деланси приехал в тот же вечер. Она видела его из окна второго этажа: он вышел из кэба в чёрном сюртуке, с крепом на шляпе, и долго стоял на крыльце, прижимая платок к глазам, прежде чем позвонить. Внизу он плакал. Она слышала, как он плачет в гостиной и говорит дяде, что Чарльз был ему как брат, что он только вчера, только вчера сидел с ними за этим столом и уехал сразу после обеда, засветло, потому что не любил ездить ночью вдоль реки; останься он ночевать, может быть, ничего бы и не случилось. Потом голоса стали тише. Ронни сидела на лестнице, обхватив колени, и слушала, как они вдвоём говорят о бумагах.

Затем было отпевание в церкви, прихожанами которой были Лэнгли, и похороны.

На кладбище шёл мелкий дождь. Два гроба, один подлиннее, другой покороче, стояли рядом на мокрых досках над ямами, и пастор читал над ними быстро, потому что все стояли без зонтов. Народу было много: весь старый Коламбус, папины знакомые по клубу и по бирже, мамины дамы из комитета. Мистер Деланси стоял у самого края ямы, в первом ряду, рядом с дядей, и держал дядю под руку. Ронни стояла одна. Кто-то из дам хотел было взять её за руку, но дядя сказал что-то тихо, и дама отошла. Когда гробы опускали, мистер Деланси бросил на крышку первую горсть земли и перекрестился.

«Он бросил землю на маму», — подумала Ронни и стала смотреть на свои ботинки. Ботинки были старые, на пуговицах, вчерашние; новых чёрных ей купить не успели.

Через неделю дядя переехал в дом. Он занял папин кабинет, а в маминой спальне поселилась его жена, полная дама с маленькими глазами, которая сразу пересчитала столовое серебро и заперла буфет. Их дочь Мод, ровесница Ронни, доучивалась в пансионе в Цинциннати и должна была приехать к Рождеству. Ронни слышала, как тётя велела готовить для Мод комнату и как дядя говорил кому-то в кабинете про опеку, про то, что до совершеннолетия девочки, то есть ещё восемь лет, всем имуществом распоряжается он, и про то, что девочке нужен надзор и воспитание, каких в этом доме ей дать некому. Слово «приют» он сказал только один раз, в конце, и прикрыл за собой дверь кабинета.

Отвёз её дядя сам, как того требовало приличие, в понедельник утром, в старой коляске, на которой ездили за провизией. Сундучок с её вещами поставили сзади; кукол взять не позволили. Дорога шла на север, мимо жнивья и рыжих кукурузных полей, и ехали долго, полдня, а потом ещё. Дядя правил сам и всю дорогу ни разу с ней не заговорил.

Приют стоял за городком, на пустом месте у дороги: двухэтажный кирпичный дом с забитыми снизу окнами и высокий забор из тёмных досок. Сторож открыл ворота, коляска въехала во двор, и он закрыл их за ней, тяжело, со скрипом. Ронни обернулась на этот скрип.

Сцена 3. Ники. Кучер, 1880

Ники пролежала без сна до рассвета. Те дни из той жизни стояли перед ней все, от бельевой до скрипа приютских ворот, и она перебирала их снова и снова. Было уже около семи, и в комнате серел октябрьский свет. Подушка под щекой была мокрая. Некоторое время она лежала не двигаясь; скрип ворот всё ещё отдавался у неё в ушах. Она смотрела на потолок, на лепную розетку над кроватью, на кружевную занавеску, которую сквозняк из приоткрытого окна то надувал, то отпускал. Розетку эту она помнила. Ворот приюта здесь не было.

Она прислушалась к дому, как прислушивалась каждое утро с той ночи, хотя прошёл уже почти месяц. Внизу, в столовой, звякнула посуда: горничная накрывала к завтраку. На лестнице прошуршали юбки. Кто-то прошёл через холл тяжёлым шагом и откашлялся, и Ники узнала этот кашель: папа шёл в сад с утренней сигарой, которую мама не позволяла курить ни в доме, ни на террасе. Потом из гостиной донеслись первые такты гаммы, неторопливой, с одной и той же запинкой на ля-бемоль, — мама разминала пальцы перед завтраком. Так она делала всегда, сколько Ники себя помнила, и в той жизни, и в этой.