Роман с Рыжей Бабочкой

Мэги Теначе

Роман с Рыжей Бабочкой

Глава 1

В сорок пять лет ты перестаёшь ждать от жизни сюрпризов.

Ты знаешь, как пройдёт вечер, кто с кем заговорит, кто кому кого продаст. Шампанское будет чуть тёплым, разговоры — чуть пустыми, а завтра утром ты снова проснёшься и пойдёшь на работу, где всё ровно, предсказуемо и безопасно. Это называется «стабильность». Очень удобно.

Валерия перестала ждать сюрпризов года три назад. Где-то между разводом и тем днём, когда она вдруг поняла: когда ты одна — это не страшно. Это даже приятно. Даже здорово. А иногда — единственный способ наконец услышать себя, а не постоянный фоновый шум из чужих планов, чужих нужд и чужого расписания, в котором для тебя отведён слот между «ужин» и «не забудь врача».

Поэтому, входя в старый особняк над озером, она ничего не искала. Ни знакомств, ни приключений. Может, новых возможностей — но совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы не потерять хватку.

Двенадцать лет в Итальянской Швейцарии, в Лугано — на том самом озере Лугано, которое уже давно перестало завидовать озерам Комо и Маджоре. Туристы ехали туда на уик-энд. Сюда же приезжали жить миллионеры со всего мира — тихо, с хорошими адвокатами и видом на воду. За эти двенадцать лет её аккуратно, по швейцарским стандартам, научили ценить такие места, как это. И она как-то перестала замечать, что сама давно стала здесь своей.

И она знала, что на таких вечерах нужно было просто продолжать появляться. Валерия усвоила это давно, на собственном, не самом лёгком опыте: в этих клубах, если тебя начали узнавать, это надо ценить и время от времени подтверждать своё существование. Прийти. Выпить вина. Поговорить ни о чём с нужными людьми. Уйти раньше, чем станет совсем скучно.

Особняк стоял прямо над озером — старый, девятнадцатого века, с высокими окнами и тяжёлыми ставнями, которые, судя по всему, не закрывались со времён последнего владельца. Изнутри лился мягкий свет, со стороны воды здание выглядело как декорация к фильму, где всё заканчивается красиво, — что немного льстило реальности.

На террасе уже стояли люди — небольшими группами, с бокалами в руках и выражением лиц людей, которые пришли не столько отдохнуть, сколько показаться. Кто-то говорил слишком громко, перекрикивая лёгкую музыку из гостиной. Классика жанра.

Валерия посмотрела на себя в отражении — в тёмном стекле окна, между рамой и ночным озером — и улыбнулась. Сегодня она себе нравилась. Впервые за много лет не нашла, к чему придраться. Вот что развод животворящий с женщинами делает.

На ней было длинное тёмное платье с запахом — простое, но безупречно сидящее. Ткань струилась по фигуре, легко расходилась на бедре при каждом шаге. Волосы — длинные, прямые, густые, тёплого медно-рыжего оттенка — в свете фонарей казались почти золотыми.

Она поправила локон, заправила за ухо — привычный жест, почти рефлекс — и вошла в зал.

Паркет тихо скрипнул под каблуками. Внутри пахло вкусными закусками, дорогим вином, старым деревом и чем-то сладким — десертами, которые официанты уже расставляли на длинном столе в соседней комнате. Она взяла бокал белого. Холодный, скорее всего Vermentino. Сделала глоток, прикрыла глаза.

Хорошее вино. Один из немногих аргументов в пользу таких вечеров.

Оглядела комнату, отметила знакомые лица. Пара архитекторов из Милана. Инвестор из Цюриха, который всегда говорил слишком быстро, будто боялся, что его перебьют до самого интересного — хотя самого интересного обычно не было. Человек из фармацевтической компании, в сотый раз рассказывающий историю про стартап сына. Сын, судя по количеству повторений, так и не запустился.

Кто-то подошёл поздороваться, и разговор начался так, как начинался всегда:

— Вы были в Милане на Salone в этом году? — Да. — И как впечатления? — Много шума. Но пару интересных вещей всё-таки было.

Такие разговоры могли длиться бесконечно — никто не говорил ничего по-настоящему важного, все просто поддерживали движение вечера, как поддерживают пламя свечи: дуть нельзя, но и не дуть тоже нельзя, иначе погаснет. Через несколько минут она почувствовала знакомое лёгкое онемение — не скука даже, а её более вежливая версия. Сделала ещё глоток вина и посмотрела в окно. Озеро было тёмным, и только огни на противоположном берегу дрожали в воде.

И тут за её спиной кто-то негромко сказал:

— Pourquoi pas.

Фраза прозвучала легко, будто в ответ на шутку, которую она пропустила. Валерия не повернулась — но почти автоматически, вполголоса, пропела: Pourquoi pas… pourquoi pas… В сорок с лишним лет петь про дуэль со смертью на светском приёме — очень по-взрослому. Ту самую, да. Для себя. Почти неслышно.

И тут же рядом кто-то подхватил — спокойно, с лёгкой улыбкой в голосе:

— Почему бы нет. Уж если решил — за дело…

Она повернула голову.

Высокий. Широкоплечий. Ух, хорош — прям мурашки побежали по местам, о существовании которых она забыла. Но она взяла себя в руки и продолжила смотреть дальше. Тёмные волосы, серые глаза — внимательные, с той лёгкой насмешливостью человека, которому везде немного интереснее, чем остальным. Тёмный пиджак, светлая рубашка без галстука — та самая аккуратная небрежность, которая даётся не стилистом, а привычкой к хорошим вещам. Он стоял у окна, опираясь на высокий столик, и смотрел на неё так, будто весь вечер ждал именно этой секунды.

Он приподнял бокал:

— Две капли свернут, сверкнут на дне, эфес о ладонь согреешь, и жизнь хороша, хороша вдвойне, коль ей рисковать умеешь.

Пауза. Потом поднял бокал чуть выше и с лёгкой улыбкой:

— Почему бы нет!

— Вот это да. — У неё аж рот открылся от удивления. — Вы серьёзно сейчас дословно процитировали первый куплет из «Мушкетёров».

Не вопрос — констатация.

— А что, заметно? Каждый нормальный советский мальчик знал эту песню наизусть.

— Ну, это точно да. Но здесь это звучит чужеродно. Как привет из другого мира.

— Именно поэтому и сказал. — Он сделал глоток. — Чем дальше от дома, тем сильнее тянет на всякую такую ерунду. Старые фильмы, песни. Вещи, которые знаешь наизусть.

— И «Мушкетёры» в этом списке?

— А у вас нет?

Он посмотрел на неё внимательнее. Что-то в его взгляде изменилось — едва заметно, но она это почувствовала. Узнавание. Не «мы оба смотрели одни фильмы» — другое. Глубже.

— Ну, да.

— Значит, нас в этом зале как минимум двое. — Он протянул руку — просто, без пафоса, как делают люди, привыкшие знакомиться по сто раз на дню. — Роман.

Она чуть помолчала. Потом сказала — тихо, почти себе:

— Уж если решать, тогда решай. — И тоже протянула руку — Валерия.

Ладонь сухая, тёплая. Уверенное рукопожатие — такое, которому не нужно ничего доказывать. Пальцы сомкнулись ровно настолько, чтобы через секунду разойтись. Но не разошлись сразу. Чуть дольше, чем нужно.

Они оба это заметили. Оба подняли глаза одновременно.

Как у любой нормальной женщины, у Валерии были свои тараканы — давно сформировавшаяся команда, воспитанная и в целом вполне управляемая. Они давно усвоили правило: появляться только тогда, когда она наедине с собой и с хорошей бутылкой вина.

А тут вдруг кто-то осторожно приоткрыл дверь. Оттуда высунулась пара любопытных усиков. Потом ещё одна. Тараканы переглянулись и зашевелили усиками почти синхронно.

Ну здравствуйте, — вздохнула она мысленно. — Явились.

Они притихли. Но усики продолжали шевелиться.

Роман, тем временем, чуть заметно усмехнулся. И только потом их руки разошлись.

— Давно не слышал эту песню. Лет двадцать.

— Примерно столько же.

— Вы из России?

— Да, но это было давно.

— Понимаю. — Небольшая пауза. — Я родился в СССР, вырос в Германии. Русские немцы.

— Культурный набор получился странный?

— Очень. — Он чуть усмехнулся. — У вас тоже, судя по всему.

— Двадцать лет во Франции и Италии. Сейчас Лугано. — Она сказала это без ностальгии — просто факт, как адрес.

— И раз мы на бизнес приеме то, сразу скажу чем занимаюсь — Архитектура и бизнес. Консалтинг на стыке.

— Опасная зона. Архитекторы считают, что вы слишком рациональны. Бизнес — что слишком идеалистичны.

Она рассмеялась — коротко, искренне:

— Очень точно описали мою жизнь.

— Тогда я. Технологии. Промышленные. — Он произнёс это так ровно, что прозвучало почти скучно. — Швейцария, Европа, Ближний Восток, иногда Азия.

— Вы из Женевы, готова поспорить?

— Угадали.

— Логика. — Она чуть наклонила голову, и приподняла бокал. — В вас четко читается. «Женевский богач с нарочито скромным, но возмутительно дорогим стилем.»

Он кивнул — без обиды, с лёгким удовольствием от точности.

В этот момент кто-то из гостей, проходя мимо, задел её плечо. Она качнулась — он автоматически протянул руку, придержал за локоть. Всего на секунду.

— Осторожно.

— Спасибо.

Он убрал руку. Она ещё несколько секунд чувствовала тепло там, где только что были его пальцы.

Тараканы оживились и зашевелили усиками. Без комментариев, — строго сказала она им мысленно. Тараканы притихли. Усики — нет.

Они ещё немного говорили — ни о чём важном, но как-то без усилия, будто продолжали разговор, который когда-то уже начали. В какой-то момент Валерия поймала себя на том, что уже несколько минут не сканирует комнату.

Странно, — отметила про себя. И сделала ещё глоток вина.

***

Музыка в гостиной стала громче, кто-то начал говорить слишком эмоционально, и сразу несколько голосов перекрыли друг друга.

— Кажется, вечер набирает обороты, — сказала она.

Он проследил за её взглядом:

— Ещё минут двадцать — и кто-нибудь начнёт рассказывать про стартап.

— Или про инвестиционную возможность, которая обязательно всех обогатит.

Он кивнул на открытые двери:

— Хотите выйти?

Она уже ставила бокал на столик:

— Давайте.

Майский воздух пах мокрой травой и озером. От особняка вниз уходила аллея, редкие фонари роняли жёлтые пятна на дорожку, между стволами мелькала тёмная вода. Они шли молча — и ни один из них не торопился это молчание нарушить.

— Забавно, — сказал он наконец. — На таких вечерах все разговаривают, но почти никто не слушает.

— Потому что все ждут своей очереди говорить.

— Точно.

Они вышли к воде и остановились у перил. Вода была почти чёрной, только дорожка огней с противоположного берега дрожала на поверхности.

Он посмотрел на неё:

— Вы часто ходите на такие вечера?

— Иногда, — ответила она. — Полезно для бизнеса.

— И скучно.

— Иногда.

— Но всё равно приходите.

— Конечно. — Она чуть повернула голову. — А вы?

— Меня уговорили.

— И как впечатление?

Он оглянулся на особняк, который теперь светился сквозь деревья:

— Самым интересным моментом вечера всё равно осталась песня из «Мушкетёров», — сказал он.

— Серьёзная культурная программа.

— Абсолютно.

Она чуть повернула к нему голову:

— Знаете, что странно? Сейчас мало кто вообще реагирует на такой код. Советские фильмы, песни… Как будто это что-то неловкое, что нужно тихо забыть. А мне этого не хватает.

— Мне тоже, — просто сказал он. — Из этого всё равно не вырастаешь.

Она улыбнулась краем губ:

— Я родилась в Советском Союзе. Москва. Так что да, это прямой маркер возраста и менталитета.

Он коротко кивнул:

— У меня то же самое. Родился в Узбекистане, потом Германия. Дома всегда говорили по-русски.

Мурашки опять разошлись по телу, неожиданно бойко, как будто тело снова отметило «Свой», и где-то внутри тихо щёлкнуло в нужную сторону.

— Я часто бываю там, — добавил он после паузы. — В России. У меня там дочь. И внучка.

— Дочь и внучка, — повторила она. Медленно. Как будто проверяла на слух. — И всё?

— Не всё. — Он чуть улыбнулся. — Ещё сын. Живёт с бывшей женой.

Она кивнула.

— Не выглядишь как человек со словом «внучка» в анкете, — сказала она.

— Я тоже так считаю. — Он усмехнулся.

Она уже собиралась спросить ещё что-то, но он вдруг перевёл взгляд на её бокал:

— Ты любишь Vermentino?

Она моргнула:

— Что?

— Ты так пила его там, в зале, будто точно знала, что оно того стоит.

Валерия несколько секунд смотрела на него, потом медленно усмехнулась:

— А ты мастер сворачивать с неудобных тем. — Она чуть подняла бокал. — И мы уже на «ты», да?

Он приподнял бровь. Дескать, вообще-то давно. Ты только сейчас заметила.

Разговор на секунду затих — но это была уже другая тишина. Та, в которой можно молчать и всё равно оставаться внутри диалога.

— У тебя есть дети? — спросил он.

— Две дочери. Уже взрослые. — Она коротко кивнула. — Двадцать лет между Францией, Италией и Швейцарией. Работа мужа, новые контракты, новые города.

— Мужа?

Одно слово. Но прозвучало оно как «погодите. Мужа?». Как будто это слово не вписывалось в то, что он уже успел про неё себе придумать.

Она могла бы оставить это без ответа. Просто перевести разговор. Но почему-то решила, что не надо.

— Бывшего.

— А теперь?

Второй вопрос подряд, оба с подтекстом. И оба про неё.

— А теперь у меня наконец есть моя собственная жизнь. И бизнес.

Он улыбнулся краем губ:

— И ты решила проводить вечера в бизнес-клубе.

— Не совсем. Я решила строить бизнес. — Она чуть пожала плечами. — Такие вечера входят в комплект.

Он кивнул.

Они снова замолчали. На этот раз — легко.

Это уже было не то осторожное молчание первых минут, когда оба прощупывают почву. Просто тишина, в которой можно было стоять, не придумывая следующую фразу. Валерия отметила это с лёгким подозрением. Обычно на таких вечерах разговор требовал усилий — как старая машина, которую нужно постоянно подталкивать. Здесь ничего подталкивать не приходилось. Каждая фраза вытекала из предыдущей сама, будто они оба читали один и тот же текст, только с разных концов. И самое неудобное — он думал примерно с той же скоростью, что и она. Такое случалось редко. Она бы даже сказала «почти никогда», но не хотела преувеличивать.

Она сделала ещё глоток. Вино кончилось. А уходить не хотелось.

***

Майский ветер тронул воду, и огни на противоположном берегу на секунду распались на дрожащие линии. В парке стало почти тихо, только где-то вдалеке скрипнула скамейка.

Они стояли рядом у перил. Разговор остановился сам собой, слова вдруг стали лишними.

Валерия слышала его дыхание, ровное и почему-то очень близкое, хотя он не сделал ни шага. От Романа пахло хвойным лесом на рассвете и ещё чем-то сладким и тёплым, отчего хотелось встать ближе. Она не встала. Но и не отодвинулась.

Роман повернулся к ней. Валерия осталась на месте.

Светский разговор из его взгляда ушёл. Он смотрел спокойно и темно, как человек, который уже знает, что сейчас будет.

Она смотрела в ответ, а руки, блин, зажили своей жизнью. И правильно сделали. Ладонь сама легла ему на грудь. Сердце под рубашкой билось ровно и тяжело, а её собственное колотилось где-то в горле.

Роман тут же накрыл её запястье тёплой сухой ладонью и замер. По коже снова побежали мурашки, и тело, которое Валерия давно считала выключенным, вдруг подало сигнал.

Отклик он почувствовал сразу. Медленно поднёс её руку к губам и поцеловал запястье, там, где тонкая кожа и бьётся пульс.

Этого она не ожидала. Поцелуя в губы ждала, шага назад, шутки, а этого нет. И боже, как сладко. Почему ей никто никогда не целовал запястье? Это же преступление. Всё, поплыла.

Роман наклонился к ней медленно, так медленно, что она десять раз успела бы остановить. Рассмеяться, сказать, что уже поздно и завтра рано вставать. Отступать она не стала. Господи, да она сама бы на него уже набросилась, и только остатки здравого смысла велели дождаться, пока начнёт он.

Он был уже так близко, что в его зрачках дрожали огни с того берега. Её собственное дыхание вдруг стало слишком громким.

— Уверен, что не пожалеешь? — вдруг, сама не зная почему, произнесла она, и голос прозвучал хрипло, почти незнакомо.

Роман усмехнулся почти у её губ. Усмешку Лера скорее почувствовала, чем увидела.

— Поздно, — выдохнул он и поцеловал.

Сначала мягко, будто пробовал на вкус. На его губах был вкус вина. Её губы раскрылись сами, и голова поплыла быстрее, чем от всего выпитого за вечер.

Вот как ты себе приключения находишь, — мелькнуло где-то на краю. Это была последняя внятная мысль.

И понеслось. Все «я не такая, я жду трамвая» смыло одной горячей волной. Трамвай уехал без неё. Даже тараканы притихли: им самим стало интересно, чем это закончится.

Лера вцепилась пальцами в его пиджак и притянула ближе. Рука Романа легла ей на талию и сжала крепко, по-хозяйски, так, как она не позволяла сжимать себя уже много лет. Ей именно этого и хотелось. С первой мурашки, ещё там, в зале.

Роман прикусил её нижнюю губу, почти не больно. Она задохнулась и тихо застонала ему в рот. Он ответил коротким глубоким выдохом, похожим на «наконец».

Когда воздуха перестало хватать и они на секунду оторвались друг от друга, огни на том берегу всё ещё дрожали и двоились.

— Это было опасно, — выдохнула Валерия, глядя на него.

В его глазах был тот же голод, что и у неё. Спокойный и взрослый.

— Это было неизбежно.

И снова накрыл её губы своими — не оставляя шанса на возражения.

***

Дверь номера щёлкнула, отрезая их от коридора и здравого смысла.

На секунду они замерли в темноте прихожей, тяжело дыша. Свет из окна падал на пол бледной полосой. Валерия видела только его лицо и блеск глаз. Этого было достаточно.

Секунда — и они столкнулись в поцелуе. Всё, что было в парке, внезапно оказалось прелюдией. Довольно длинной прелюдией, если честно. Сейчас было дико, жадно, почти зло. Он зафиксировал рукой её затылок, притянул к себе и целовал так, будто хотел выпить до дна. Она отвечала тем же, впиваясь ногтями в его плечи через пиджак.

Мешал пиджак. Мешала его рубашка. Мешало её платье. Одежда вообще изобретение крайне неудобное в определённых обстоятельствах.

Он резко прижал её спиной к стене. Холодная поверхность сквозь тонкую ткань заставила её вздрогнуть и выгнуться навстречу его горячему телу. Его рот скользнул с её губ на шею — поцелуй, укус, влажный след языком. Она не успевала понимать, только чувствовала каждую точку касания как ожог.

— Чёрт, — выдохнула она, запрокидывая голову.

Его руки нашли завязку платья. Одно движение — ткань ослабла. Он дёрнул, и платье упало к её ногам тяжёлой тёмной лужей.

Тараканы в голове на секунду высунулись — «эй, подождите, может, не стоит торопиться?» — и немедленно получили дверью по носу.

Кровать встретила их прохладой белья. К этому моменту она уже осталась в тонких чулках и туфлях, а он сорвал с себя пиджак, рванул рубашку — пуговицы с сухим треском разлетелись по полу, — и куда делись его бельё и его одежда, она не помнила. Главное, вот он, рядом, горячий, готовый, сжимает её. Он накрыл её сверху, и его вес, его запах, жар его тела лишили остатков того, что принято называть здравым смыслом. Она обхватила его ногами, впиваясь каблуками в спину, притягивая ближе, не давая отстраниться ни на миллиметр.

— Пожалуйста... — выдохнула она, сама не зная, о чём именно.

Он понял. Рывок вперёд — и он скользнул внутрь.

И ритм. Сначала медленный, почти дразнящий, от которого хотелось кричать. А потом — быстрый, глубокий, тот самый идеальный ритм, который заставляет забыть, кто ты, где ты и как тебя зовут. В мире остались только его дыхание, его губы на её коже, его руки, сжимающие бёдра, и нарастающая внутри волна, которая росла, сжималась пружиной и наконец взорвалась, рассыпаясь по телу дрожью и криком, который она даже не пыталась сдержать.

Его сдавленный стон — где-то у виска. Он напрягся и обмяк на ней, тяжело дыша.

Господи, как хорошо. Но мало.

Несколько секунд они лежали не двигаясь. За окном тихо шумело озеро. В комнате пахло его парфюмом, потом и острым, животным — тем запахом, который честнее любых слов.

Тараканы осторожно приоткрыли один глаз. Переглянулись. И молча закрыли обратно. Комментариев не будет.

***

Он первым пошевелился. Перекатился на спину и притянул её к себе, укладывая головой себе на плечо.

— Ничего себе, — тихо сказал он в темноту, и в голосе слышалась усмешка.

Валерия уткнулась носом в его шею, всё ещё пытаясь поймать дыхание. Где-то глубоко внутри ещё пульсировало отголосками.

— Это ты ещё «ничего себе» не видел, — пробормотала она в его кожу.

Он тихо рассмеялся.

Через минуту она села на кровати, оглядывая комнату затуманенным взглядом. Тело было липким, разгорячённым, и простыни противно прилипали к коже. Картина, прямо скажем, не для светской хроники.

— Я в душ, — сказала она хрипловато и, не дожидаясь ответа, встала.

В ванной зажёгся свет, зашумела вода.

Роман полежал ещё минуту, глядя в потолок. Потом встал и пошёл за ней.

Она уже стояла под водой, когда дверь кабинки приоткрылась и внутрь втёк поток прохладного воздуха.

— Ты всегда врываешься без стука? — спросила она, не оборачиваясь. Вода стекала по спине, мокрые волосы прилипли к щекам.

— А ты всегда оставляешь дверь открытой? — его голос раздался совсем рядом.

Она почувствовала его руки на талии. Горячие ладони на мокрой коже. Он прижался сзади, и она ощутила, что он снова готов. Или не переставал быть готовым.

— Продолжим? — сказала она, откидывая голову ему на плечо.

— Угу, — согласился он, касаясь губами её мокрого виска.

Душ лил сверху тёплыми струями, вода стекала по телам, делая кожу скользкой. Его руки скользили по груди, по животу, ниже. Она выгнулась и потёрлась об него, приглашая к действию.

Но он опять её удивил, развернув к себе.

Она думала, сейчас всё будет как в первый раз: быстро, жадно, у стены. Но он опустился на одно колено, выставив вторую ногу для упора. Взял её согнутую ногу, зафиксировал на плече. Ладонь сжала бедро жёстко, почти до боли. И полностью её раскрыл.

Она попробовала двинуться — бесполезно. Он держал так, что сдвинуться было невозможно.

И от этого внутри всё перевернулось.

В этой хватке не было насилия — только абсолютная уверенность. Он контролировал всё. Держал её. И она могла просто чувствовать, ничего не решать, никуда не торопиться.

Она оказалась открытой перед ним — полностью, под струями тёплой воды. Кафель холодил спину, одна нога на полу, другая в его власти. Опорная нога дрожала, но мысль остановить его даже не приходила.

Он поднял глаза — мокрые, тёмные, с каплями на ресницах — и чуть улыбнулся уголком губ.

— Красиво, — сказал просто.

Лера чуть повела плечом, отводя лейку в сторону — теперь вода стекала по спине, оставляя его лицо в покое.

Он наклонился.

И когда его язык коснулся её — сразу, уверенно, пробуя — у неё перехватило дыхание. Не нежность, не просьба — твёрдое, спокойное знание: он здесь хозяин положения. От этого внутри всё сжалось в тугой, сладкий узел.

Она ахнула, вцепилась в мокрые волосы.

— Ты… — выдохнула. Но это прозвучало как разрешение.

А он не останавливался. Вода лилась на плечи, стекала по груди — он, кажется, вообще этого не замечал. Только ритмично двигался — языком, губами, потом подключились пальцы, делая что-то такое, от чего у неё звенело всё внутри.

Она попыталась двинуть бёдрами — хоть чуть-чуть участвовать, влиять на ритм. Его рука на бедре тут же сжалась сильнее — предупреждающе, жёстко. Не отпускал, задавая темп сам.

И это было самое безумное — полная потеря контроля, когда его руки владеют твоим телом и именно поэтому каждое движение отдаётся в десять раз острее.

Она оперлась спиной о кафель, пальцы сжимали его волосы — то сильнее, то слабее, в такт.

— Рома... — выдохнула.

Он снова поднял глаза — и опять эта улыбка человека, который держал её в полной власти и наслаждался каждым мгновением.

Она закусила губу, чтобы не закричать, но когда волна накрыла, всё равно выгнулась и застонала — громко, почти навзрыд, чувствуя, как пульсирует внутри под его языком. И даже тогда его рука не ослабила хватку — продолжал держать, продлевая каждую секунду.

Он ещё несколько секунд не останавливался, вылизывая до последней судороги. А потом медленно поднялся, прижимаясь к ней всем телом, мокрый, горячий, и поцеловал в губы, давая почувствовать на них её собственный вкус.

Она застонала уже от этого поцелуя.

— Ты... — выдохнула, не в силах закончить.

— Я, — усмехнулся он, подхватывая её под ягодицы.

Она обхватила его бёдра ногами, и вода всё лилась и лилась сверху, а он входил в неё плавно и глубоко, и кафель холодил спину, и его руки держали крепко, и это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Хотя правдой, судя по всему, всё-таки было.