Это не КОНЕЦ

Потом отец заболел.

Старый Сергей Петрович — тот, кто построил империю, кто рулил всем сорок лет — слёг. Инсульт. Парализовало левую сторону. Говорил плохо, ел через трубочку, смотрел в потолок и плакал, когда думал, что никто не видит.

Игорь взял всё на себя. Контракты, переговоры, суды, поставки, склады, таможня. Он не спал по ночам не потому что думал о ней — потому что работал до утра. Он не мог вырвать даже пару часов, чтобы съездить в тюрьму. Не потому что не хотел. Потому что не мог.

Но папки продолжали приходить.

И сегодня он открыл очередную.

«Ребёнок Моревой И. — Роман — умер. Диагноз: врождённый порок сердца. Седьмой месяц. Реанимация не помогла. Похороны за счёт учреждения».

Игорь читал эти строки несколько раз. Перечитывал. Буквы не менялись. Слова оставались теми же.

«Морева И. без сознания четвёртые сутки. Ударилась головой при падении. Лёгкое сотрясение. В сознание не приходит. Психиатр предположил реактивный ступор».

Он закрыл папку.

Семь месяцев он не появлялся в её жизни. Не потому что простил. Нет. Он не простил. И никогда не простит. Он ждал. Ждал, когда родит, когда восстановится. Чтобы продолжить. Он хотел видеть её боль каждый день. Хотел, чтобы она знала — он не забыл. Ничего не забыл.

Но сейчас…

Он сидел в кресле, смотрел на папку, и внутри что-то шевелилось. Нет, не жалость. Он не умел жалеть. Понимание.

Если бы он мог тогда — после звонка из морга, после того как узнал, что Алиса умерла с их ребёнком внутри — он бы тоже не проснулся. Он бы лёг и не встал. Зачем вставать, если не для кого?

Он понимал.

И это понимание было страшнее, чем если бы он её ненавидел.

Игорь взял телефон. Набрал номер тюремной больницы. Долго ждал.

— Алло? — голос врача — усталый, женский.

— Это Игорь Сергеевич. Как она?

— Вы по поводу Моревой?

— Да.

Врач вздохнула.

— Плохо, Игорь Сергеевич. Очень плохо. Сегодня приходила в себя на несколько минут. Но… — она запнулась. — Она потеряла себя. Я даже боюсь, что она так и сойдёт с ума. Она не воспринимает реальность. Говорит с кем-то. Просит кого-то.

Игорь молчал. Не знал, что сказать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я позвоню ещё.

— Доброй ночи, Игорь Сергеевич, — сказала врач.

— Доброй.

Он уже хотел нажать отбой. Но не успел.

С того конца провода послышались голоса. Врач, наверное, положила телефон в карман халата — не повесила трубку, а просто убрала. А он не отключил. Сам не знал, почему. Просто не нажал кнопку.

И тогда он услышал.

— Ира, ты меня слышишь? — голос той же врачихи, только ближе, громче.

Тишина. Потом шорох. Потом дыхание — тяжёлое, прерывистое, с всхлипами.

— Ира, открой глаза. Ты в безопасности. Ты в больнице. Никто тебя не тронет.

Она плакала. Он узнал этот плач. Тихий, почти беззвучный, когда не остаётся сил даже на крик.

— Простите меня, — услышал он. Голос — тонкий, чужой, почти не её. — Простите меня. Простите. Простите. Я не хотела. Я не знала.

Она повторяла это снова и снова. Как молитву. Как заклинание. Как единственное слово, которое осталось в разбитом мире.

Игорь сглотнул. Тяжело. Горло свело судорогой.

— Простите, — шептала она там, за тысячи километров, за стенами, за бетоном, за решётками. — Простите меня.

Он отключил телефон. Но не убрал от уха. Сидел и слушал тишину, которая осталась после её голоса.

В кабинет постучали. Два раза. Коротко. Вошла она.

Елена. Невеста. В длинном платье, с идеальной укладкой, с идеальным макияжем. Холодная, красивая, чужая.

Она села напротив. Положила руки на стол. Посмотрела на него — требовательно, устало.

— Я всё это время молчала, — сказала она. — Но может, уже поженимся? Сколько можно, Игорь?

Он слышал её. Буквально — звуки долетали до ушей. Но смысл не проходил сквозь ту стену, которая выросла внутри него за последние минуты. В ушах всё ещё стоял её шёпот: «Простите меня. Простите».

— Игорь, ты меня слышишь? — Елена повысила голос. — Я с тобой разговариваю.

Он моргнул. Посмотрел на неё. Увидел её лицо — красивое, молодое, нетерпеливое.

— Не сейчас, — сказал он. — Я занят.

Он встал. Вышел из-за стола. Не взглянул на неё. Просто вышел.

— Игорь! — крикнула она в спину. Но он не обернулся.

* * *

Коридор. Лифт. Первый этаж. Охрана у двери кивнула. Он кивнул в ответ — не глядя.

— Гена, — сказал он водителю, который ждал у машины. — Поехали на могилу.

Геннадий — его верный человек, который работал с отцом ещё двадцать лет назад — не задал вопросов. Просто кивнул. Открыл дверь. Завёл мотор.

Машина тронулась в тишине. Игорь смотрел в окно. Город спал. Фонари размазывались в жёлтые полосы. Люди шли домой, в свои квартиры, к своим семьям, к своим детям.

А он ехал на кладбище.

Они приехали через час. Гена остался в машине — знал, что Игорь не любит, когда его видят таким.

Игорь шёл медленно. Аллеи, фонари, кресты, памятники. Он знал эту дорогу наизусть. Пятьдесят три шага от входа до её могилы.

Остановился. Посмотрел.

Памятник — чёрный гранит, её фотография в овале. Молодая, смеющаяся. Такая, какой он запомнил. Он не ставил цветов. Не приносил игрушек. Он просто стоял и смотрел.

Ветер шевелил сухую траву. Где-то каркала ворона — хрипло, навязчиво.

— Алиса, — прошептал он. Голос сел. — Что мне делать? У неё сын умер.

Тишина. Он помолчал. Собрался с мыслями.

— Я не могу её простить, — сказал он. — Не могу. Я смотрел на неё и хотел убить. Я душил её. Я поклялся, что уничтожу.

Он замолчал. Ворона каркнула снова.

— Но она и сама себя наказала, — продолжил он тихо. — Сильнее, чем я бы смог. Её сын умер, Алиса. Её маленький мальчик. Семь месяцев. Я слышал, как она просит прощения. В больнице. Сквозь телефон. Она лежит и шепчет «простите меня» в пустоту.

Он провёл рукой по лицу. Устало. Тяжело.

— И я не знаю, что делать. — Голос дрогнул. — Оставить её просто так не могу. Но и продолжать... продолжать не могу тоже. Потому что если я приду к ней сейчас, после того как её сын умер... я стану тем, кем никогда не хотел быть.

Он опустил голову. Смотрел на её фотографию.

— Что ты скажешь? — спросил он. — Скажи мне что-нибудь. Я не слышу тебя уже год. Я забыл твой голос, Алиса. Я забыл, как ты смеялась.

Ворона каркнула где-то далеко. Или не ворона. Или ветер. Или просто тишина, которая не умеет отвечать.

Игорь постоял ещё минуту. Потом развернулся. Пошёл к машине.

— Домой, Гена, — сказал он, садясь на заднее сиденье.

— Слушаюсь, — ответил Геннадий.

Машина тронулась. Игорь смотрел в окно на уходящее кладбище, на чёрные силуэты крестов, на луну, которая висела низко и холодно.

Он не знал, что делать. Никогда не знал.

Но одно он понял сегодня точно — он больше не хотел её смерти. Не потому что простил. Не потому что жалел.

Просто потому что услышал, как она шепчет «простите меня» в пустоту, и понял — она наказала себя сама. Сильнее, чем мог бы наказать он.

И это было страшнее любой мести.

Но и оставить просто так — не мог.

Машина въехала в город. Игорь закрыл глаза.

Доброй ночи, Ира, — подумал он. И сам удивился этой мысли.

Она не услышит. Но, может, это и не важно.

Глава 10

Прошёл ещё месяц.

Папка лежала на столе каждое утро. Гена приносил её тихо — клал на край, не поднимая глаз, и уходил. Игорь не просил. Гена знал сам. Верный человек. Понимал, что нужно.

Игорь открывал папку не сразу. Иногда через час. Иногда через день. Иногда она лежала нетронутой, а он просто смотрел на неё краем глаза и думал о другом. О контрактах. Об отце. О Елене, которая звонила каждый день и спрашивала, когда он наконец назначит дату свадьбы.

Но сегодня он открыл.

«Морева Ирина. Состояние — тяжёлое. Не принимает пищу. Потеря веса за месяц — 12 килограммов. Замкнута. Сидит на одном месте, смотрит в одну точку. Не разговаривает. Не отвечает на вопросы. Никого не узнаёт — включая мать».

Игорь читал. Перечитывал. Буквы плыли.

Двенадцать килограммов. За месяц. От человека, который и так весил немного, осталась только тень.

Она не притворяется. Он знал этот сценарий. Видел однажды — у партнёра по бизнесу, когда у того убили единственного сына. Человек просто выключился. Перестал есть, пить, говорить. Сидел и смотрел в стену, пока сердце не остановилось.

Она умирала. Не телом — телом она ещё дышала. Умирала там, где просыпается утром и решает, жить дальше или нет. Она решила — нет.

Игорь закрыл папку. Посидел. Потом встал. Надел пиджак.

— Гена, — сказал он водителю по внутренней связи. — Машину. Я поеду сам.

Гена не спросил куда.

Дорога заняла час. Игорь ехал молча. Не включил радио. Не думал. Просто смотрел на трассу и на редкие машины, которые обгоняли его или отставали.

Он хотел удостовериться. Не то чтобы он не верил докладам. Но бумага — это бумага. А живые глаза не обманут. Если она притворяется — он увидит. Если нет — он тоже увидит.

Он въехал на территорию тюрьмы. Охранник узнал, кивнул, пропустил без вопросов.

— Где она?

— В больничном крыле. Привести?

— В кабинет. Обычный. Без стекла.

Через двадцать минут её привели.

Игорь сидел за столом. В кабинете было тихо — никакого стекла, никакого телефона. Только стол, два стула и голые стены. Лампочка под потолком горела жёлтым, тусклым светом.

Дверь открылась. Конвойная ввела её под руку. Она не сопротивлялась. Шла, как кукла — ноги переступали, но голова смотрела прямо перед собой, не вниз, не вверх — в пустоту.

Оранжевый комбинезон висел на ней мешком. Раньше он был свободным — теперь стал огромным. Ключицы выпирали. Шея — тонкая, как у подростка. Лицо — бледное, серое, с тёмными кругами под глазами. Волосы тусклые, нечёсаные.

Она не знала, что нужно сесть. Остановилась посреди комнаты, чуть покачнулась. Конвойная подвела её к стулу, нажала на плечи — она села. Как мешок с костями.

— Снимите наручники, — сказал Игорь.

Конвойная посмотрела с сомнением.

— Снимите, — повторил он.

Наручники сняли. Она не потёрла запястья — не заметила.

Игорь смотрел на неё. Она смотрела куда-то вдаль — сквозь стену, сквозь него, сквозь время. Её глаза были открыты, но в них ничего не было. Ни страха. Ни ненависти. Ни надежды. Только пустота. Глубокая, чёрная, бездонная пустота.

Она не узнала его. Он видел. В её взгляде не мелькнуло ни тени узнавания. Тот же взгляд, которым она смотрела на стену, на свои руки, на лампочку под потолком. Он был для неё — никто.

Она опустила голову. Стала смотреть на свои руки. Тонкие, бледные, с синими венами. Пальцы лежали на коленях неподвижно — как мёртвые.

Игорь смотрел на её руки. Молчал. Тоже.

Минута. Другая. Третья.

Она ни разу не подняла глаза. Ни разу. Он смотрел на неё, а она сидела, опустив голову, и изучала свои пальцы. Или не изучала — просто смотрела в одну точку, как написано в папке.

В её глазах была пустота. Боль. Потеря. Такая огромная, что она заполняла всю комнату. Заполняла его. Игорь чувствовал, как она затекает в него — холодная, липкая, бесполезная.

И он поймал себя на мысли: «Я хочу, чтобы она оставалась такой навсегда».

Не потому что злой. Не потому что мстительный. Просто если она очнётся — придётся что-то делать. Придётся решать. Прощать или не прощать. Мстить или отпустить. А так — ничего не надо. Она сама себя наказала. Сильнее, чем он когда-либо смог бы.

Пусть сидит. Пусть молчит. Пусть смотрит в одну точку и не поднимает эти глаза больше никогда.

Он не знал, сколько прошло времени. Десять минут. Двадцать. Полчаса. Она не шевелилась. Он — тоже.

Потом дверь открылась. Конвойная зашла, посмотрела на Игоря, потом на неё.

— Время вышло, — сказала она.

Надела наручники. Ира подняла руки — послушно, механически, как заводная кукла, у которой кончился завод. Ни звука. Ни взгляда. Ни движения, которого она не получила бы команду.

Её вывели. Дверь закрылась.

Игорь выдохнул. Только сейчас понял, что не дышал последние минуты.

— Что я здесь делаю? — спросил он вслух. У самого себя. Стены не ответили.

Он сидел, смотрел на пустой стул напротив, на котором только что сидела девочка, убившая его Алису. Которая больше не была девочкой. Которая была тенью. Которую он хотел уничтожить — и уничтожил. Не руками. Не деньгами. Не приказами. Просто — обстоятельствами. Жизнью. Смертью её сына.

Телефон зазвонил резко, вырвал из мыслей.

Вера.

— Брат, ты занят? — её голос — весёлый, счастливый. Таким он не слышал её давно.

— Нет, — сказал он. — Говори.

— Ну, ты же хотел познакомиться с моим парнем? Вот я подумала, что этот день настал. Приезжай сегодня вечером.

Игорь закрыл глаза. Парень. У Веры — парень. Сестра, которая всегда была одна, всегда хромала, всегда сидела в углу на приёмах, наконец нашла кого-то.

— Хорошо, — сказал он. — Куда приехать?

Она назвала ресторан. Дорогой. Центральный.

— Буду ждать, — сказала она и отключилась.

Игорь убрал телефон. Посмотрел на дверь, куда вывели её. Туда, где за бетонными стенами, за решётками, за коридорами сидела женщина, которая смотрит в одну точку и не ест.

Он встал. Поправил пиджак. Вышел.

— Гена, — сказал он в машине в телефон. — Вечером у меня ужин.

— Понял, — сказал Гена.

— Я сейчас — домой. Будь там.

Машина тронулась. Игорь смотрел в окно на удаляющиеся стены тюрьмы. Серые. Холодные. Навсегда.

Он не знал, увидит ли он её снова. И хотел ли.

Но одно он понял точно — пустота в её глазах заполнила и его.

И он не знал, что с этим делать.

Игорь подъехал к ресторану ровно в восемь. Место дорогое, тихое, с приглушённым светом и белыми скатертями, на которых даже складок не бывает. Он бывал здесь раньше на переговорах. Хорошее место — не для шума, для разговоров.

Он вышел из машины, поправил пиджак. Гена остался ждать.

Внутри пахло деревом и дорогими духами. Метрдотель узнал его, кивнул, провёл к столику в глубине зала — подальше от окон, поближе к выходу. Игорь не просил — так привык. Видеть всё, оставаться незамеченным.

Вера уже сидела. Увидела брата, заулыбалась — широко, по-детски, той улыбкой, которую он не видел годами. Она выглядела счастливой. По-настоящему. Без своей обычной грусти, без потухших глаз, без попыток спрятать ногу под длинную юбку. Сегодня она надела короткое платье. Игорь заметил — и удивился. Она перестала стесняться.

— Игорь! — она встала, обняла его. Крепко. — Ты пришёл!

— Я сказал — приду, — он поцеловал её в макушку. — Где твой... парень?

— Пошёл в бар, заказать нам что-нибудь. Сейчас вернётся.

Игорь сел напротив. Оглядел зал. Пусто. Только пара столиков занята. В углу — какие-то бизнесмены с папками. У окна — парочка. Обычный вечер.

— Он очень хороший, Игорь, — защебетала Вера. — Ты даже не представляешь. Добрый. Внимательный. Он работает в прокуратуре, представляешь? Такой серьёзный, но со мной — мягкий. И он...

— Вер, — перебил Игорь. — Ты его две недели знаешь.

— Не две недели конечно. Но а что такое две недели? — она обиженно надула губы. — Иногда и дня хватает, чтобы понять — это твой человек.

Игорь промолчал. Не хотел спорить. Видеть сестру счастливой — единственное, что ещё согревало его внутри.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим.

Вера улыбнулась. Схватила его за руку через стол.

— Спасибо, что приехал. Это много для меня значит.

Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент из бара вышел он.

Игорь поднял глаза. И замер.

Ник.

Тот самый прокурор. Молодой, холёный, с идеальной укладкой и дежурной улыбкой. Тот, кто вёл дело. Тот, кто просил для неё пять лет. Тот, кто сидел напротив Игоря в кабинете и трясущимися руками брал папку с деньгами.

Ник шёл к их столику, держа в каждой руке по бокалу. Не заметил Игоря сразу — смотрел на Веру. Улыбался ей. Той самой улыбкой — открытой, тёплой, которой умел улыбаться только когда хотел понравиться.

Потом перевёл взгляд на Игоря.

И замер.

Бокалы дрогнули в руках. Улыбка сползла.

Игорь видел, как он побледнел. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих ножки бокалов. Как дёрнулся кадык — сглотнул.

— Знакомьтесь, — Вера не заметила ничего. — Это Игорь, мой брат. А это Ник, мой... мой...

Она запнулась, покраснела, не договорила.

— Мы знакомы, — сказал Игорь. Голос ровный, спокойный. — Пересекались пару раз по работе.

Ник поставил бокалы на стол. Медленно. Осторожно, как будто боялся разбить.

— Да, — сказал он. Голос — чужой, сиплый. — Пересекались. Здравствуйте, Игорь Сергеевич.

— Здравствуй, — ответил Игорь.

Вера смотрела то на одного, то на другого. Хлопала глазами.

— Вы правда знакомы? А почему вы не сказали?

— Не было повода, — ответил Игорь коротко.

Он смотрел на Ника. Тот сел рядом с Верой, положил руку ей на плечо. Жест собственнический, но мягкий — заботливый. Игорь заметил, как сестра подалась к нему. Как её глаза засияли. Как она улыбнулась, когда он поцеловал её в щёку.

Вера сияла. Игорь не видел её такой никогда. Даже в детстве — когда отец покупал ей куклу, даже когда она поступила в университет — не было такого света в глазах.

И у него язык не повернулся сказать ей то, что он думал. Что Ник ей не пара. Что он что-то скрывает или ему кажется, что он скрывает. Что его улыбка — маска. Что он опасен.

Не повернулся. Потому что знал — если он сейчас скажет хоть слово, Вера не поверит. Или поверит — и возненавидит его. И останется одна. Снова. С хромой ногой и разбитым сердцем.

— Я сейчас, — сказала Вера, вставая. — Мне нужно в дамскую комнату. Вы тут поболтайте без меня.

Она ушла. Нарочно — Игорь понял. Хотела, чтобы они познакомились ближе. Глупая. Добрая. Наивная.

Игорь подождал, пока её фигура скроется за поворотом. Потом повернулся к Нику.

Взгляд — тяжёлый, давящий.

— Слушай меня, Ник, — сказал он тихо. — Ты мне не нравишься. Не понравился с самого начала. И сейчас — тем более.

Ник сжался. Но глаз не опустил. Сидел, смотрел на Игоря, и лицо его было бледным, но спокойным.

— Я не знаю, что ты задумал. Не знаю, зачем тебе моя сестра. Но я буду следить за тобой. Двадцать четыре на семь. Каждый твой шаг. Каждый звонок. Каждый взгляд в её сторону.

Он наклонился ближе. Голос стал тише, но тяжелее — как каток.

— Если ты обидишь мою сестру — ты знаешь, что я с тобой сделаю. Я сотру тебя в порошок. Даже не поморщусь.

Ник молчал. Секунду. Другую.

Потом его губы дрогнули. Не в страхе — в чём-то другом. Он посмотрел на дверь, куда ушла Вера. Потом снова на Игоря.

— Зачем мне обижать её? — сказал Ник. Голос мягкий, почти беззащитный. — Я впервые в жизни нашёл то, чего мне не хватало.

Игорь смотрел на него. Искал фальшь. Не нашёл. Или не хотел находить.

— Я предупредил, — сказал он.

— Я запомнил, — ответил Ник.

Вернулась Вера. Светлая, улыбающаяся. Села рядом с Ником, взяла его за руку.

— Всё хорошо? — спросила она, глядя на брата.

— Всё хорошо, — сказал Игорь. Встал. Поцеловал сестру в макушку. — Вам хорошего вечера. Мне пора.

— Брат, что-то случилось? — Вера смотрела встревоженно. В её глазах — беспокойство. За него. За них. За то, что он уходит так быстро.

— Нет, всё в порядке. Дела. Если что — звони.

Он посмотрел на Ника. Протянул руку. Не хотел — но протянул.

— Ник, — сказал он. Голос ровный, официальный. — Я надеюсь, она доберётся домой в безопасности.

— Конечно, — Ник пожал его руку. Крепко. Уважительно. — Даже не сомневайтесь.

Игорь заметил улыбку на лице сестры. Счастливую. Доверчивую. Она смотрела на Ника, как на подарок судьбы.

Он вышел из ресторана. Не оборачиваясь.

* * *

У Елены.

Игорь не хотел ехать к ней. Но поехал.

Гена молчал. Только спросил: «К Елене Сергеевне?» Игорь кивнул. Дорога заняла двадцать минут. Всё это время он смотрел в окно и думал о Вере. О её улыбке. О глазах, которые никогда так не сияли. О Нике, который сидел рядом и держал её за руку.

Елена встретила его у двери. В длинном халате, с распущенными волосами. Она улыбалась — мягко, по-домашнему, как никогда раньше.

— Игорь, — сказала она. — Проходи.

Он прошёл в гостиную. Сел в кресло. Елена села напротив. Смотрела на него выжидающе.

— Я подумал, — сказал он. — Мы поженимся через пять месяцев. Я уже записался в загс.

Елена не удивилась. Кивнула. Улыбнулась шире.

— Хорошо, — сказала она просто.

Игорь встал. Собрался уходить.

— Ты уже уходишь? — спросила она.

— Да. Дела.

Он пошёл к выходу. И вдруг почувствовал её руки на своём плече. Она обошла его, встала напротив. Прижалась губами к его губам.

Игорь не двинулся. Стоял, как каменный. Не ответил. Не отстранился. Просто стоял и смотрел на неё.

Она отстранилась первая. Заглянула в глаза.

— Что это было? — спросил он. Голос холодный, чужой.

— Как что? — она растерялась. — Мы же женимся. Надо же с чего-то начать.

Игорь ничего не сказал. Вышел. Сел в машину.

Гена молчал. Ждал.

Игорь смотрел в лобовое стекло. На огни города. На людей, которые шли по своим делам, не зная, что у него внутри — пустота.

— Гена, — сказал он. — Почему жизнь становится только тяжелее? Почему я задыхаюсь?

Гена обернулся к нему. Посмотрел внимательно — как смотрит старый друг, который видел тебя и в грязи, и в крови, и в победных залах.

— Друг мой, — сказал Гена негромко. — Никто не обещал, что будет легко. Когда ты такой влиятельный человек...

— То есть я обязан тащить это до конца и задыхаться? — перебил Игорь. — Ты об этом?

Гена помолчал. Потом качнул головой.

— Нет. Вы можете тащить — и дышать.

Игорь не понял. Или не захотел понимать. Откинулся на сиденье, закрыл глаза.

— Поехали домой.

Гена завёл мотор. Но не тронулся сразу.

— Что ещё? — спросил Игорь, не открывая глаз.

— Вас пригласили сегодня на вечер открытия гостиницы. И ещё на мероприятие через два дня.

Игорь вздохнул. Открыл глаза. Посмотрел в потолок машины.

— Поехали, — сказал он устало. — Раз пригласили. Отмечусь и поедем домой.

Гена кивнул. Машина тронулась.

Игорь смотрел в окно. На убегающие фонари. На тёмное небо. И думал о том, что жизнь не становится легче. Она просто становится другой. А задыхаться или дышать — выбираешь сам.

Но он не умел выбирать. Он умел только тащить.

Глава 12

Машина мягко катила по ночному городу. Фонари размазывались в жёлтые полосы за окном. Игорь сидел на заднем сиденье, откинувшись в кресле, и смотрел в потолок. Гена вёл аккуратно, неспешно — знал, что хозяин не любит резких движений после тяжёлых дней.

Они отъехали от гостиницы минут десять. Игорь молчал. Гена — тоже. В машине работал только двигатель — ровно, убаюкивающе.

— Гена, — сказал Игорь. Голос ровный, усталый.

— Да, Игорь Сергеевич.

— Ненадо больше папку приносить.

Гена чуть повернул голову, не отрывая глаз от дороги.

— Что, простите? — переспросил он. Не расслышал. Или расслышал, но не поверил.

— Ненадо, говорю, — Игорь помолчал. — Больше папки приносить с тюрьмы. И им скажи об этом.

Гена молчал несколько секунд. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он коротко.

И больше не проронил ни слова.

Игорь смотрел в окно. На витрины магазинов, на редких прохожих, на парочку, которая стояла под фонарём и целовалась, не замечая никого вокруг. Обычная жизнь. Та, которая текла мимо него. Та, в которой он не участвовал.

Он перевёл взгляд на зеркало заднего вида. Увидел своё отражение — усталое, серое, с тёмными кругами под глазами. Он не узнавал себя в последнее время. Раньше он смотрел в зеркало и видел силу. Теперь — пустоту.

Он жил обычной жизнью. Без папок. Без отчётов. Без её лица, которое мерещилось ему по ночам. Он не наблюдал за ней. Не знал, ест ли она, спит ли, вышла ли из того ступора или так и сидит, смотря в одну точку.

Он ничего о ней не знал. И не хотел знать.

Вместо этого он наблюдал за Ником.

* * *

Две недели спустя.

Игорь нанял людей. Не из своей компании — посторонних, тех, кого Ник не мог бы вычислить. Они следили за ним двадцать четыре на семь. Докладывали каждый день.

Ник вёл себя безупречно.

Он встречался с Верой почти каждый вечер. Водил её в театры, в рестораны, на прогулки. Держал за руку. Покупал цветы. Разговаривал с ней часами — о чём, люди не могли разобрать, но Вера всегда возвращалась домой счастливая, сияющая, с покрасневшими щеками.

На работе Ник был образцовым прокурором. Никаких сомнительных связей. Никаких встреч в тёмных переулках. Только офис, суд, дом.