Совесть моего класса

«Совесть — наш пропуск в мир безопасный, Ссориться — грех, быть добрым — прекрасно!»

Когда Сестра вышла, бывшие пираты решили играть в прятки.

Женя сунула за щеку витую пулю «Гусиных лапок», легла на живот на койке у окна, накрыла голову подушкой и стала считать до тридцати. В палате, которую дети облазали уже тысячу раз, по-настоящему спрятаться было невозможно. Когда Женя сняла подушку с головы, конфета во рту уже раскололась, и от сладости щипало язык. Оглядевшись, она быстро вычислила Лапина — его полосатые носки торчали из-под шторы. Оставалась маленькая Анюта.

Женя заглянула под кровати, за тумбочку умывальника в углу — самое козырное для пряток место, — смотрела и за шторами, но Анютки не было нигде. Женя даже подергала ручку окна: хорошо, плотно закрыто. Неужели Анютка вышла из палаты? Женю обдало ледяной волной.

Даже в туалет они ходили, предварительно выглядывая в коридор и крича в сторону поста: «А можно выйти?» Этим утром Лапин не утерпел и выскочил без разрешения, его поймали в коридоре. Сестра милосердия с сонными голубыми глазами, крепко стиснув его запястье, проводила Лапина в туалет, потом, не отпуская руки, возвратила его обратно в палату и голосом, похожим на забытый в холодильнике мармелад, сказала, что, если Саша не будет слушаться, он никогда не выздоровеет. Женя слышала, как Лапин просит прощения, и за ребрами неприятно тянуло.

А потом они ждали, не зная, как поступить. Как искать Анютку, если из палаты выходить запрещено? Лапин был белый, как стены, как шторы и простыни.

Когда Женя все же набралась смелости и выглянула в коридор, то столкнулась с румяным, пахнущим шпротами Дедом Морозом, очень похожим на главврача. Из карманов халата он доставал мандарины, шоколадные яйца в фиолетовой фольге, вафли в клубнично-розовой обертке. Когда ему сказали об Анютке, он буркнул в синтетические завитки бороды:

— Ай, сорванцы! Вы же знаете — нельзя выходить из палаты! Ай, сорванцы, ай…

И ушел искать Анютку.

Женя с Лапиным слушали, как его шлепанцы щелкают по линолеуму. Решили ждать; сидели на койке у окна, глядя, как темнота сгущается над снегом. В половину одиннадцатого зашла Сестра в черном шуршащем платье. Она тоже выслушала историю о прятках и исчезнувшей Анютке и, приложив палец к губам, вышла из палаты.

«Они ее найдут? — спрашивал Лапин, и сам себе отвечал: — Они ее найдут, они ее найдут».

Женя забралась на койку с ногами и смотрела на большое окошко вентиляции, прикрытое пыльной решеткой, на металлическую створку бельевого лифта в дальнем углу палаты, на входную дверь. Горло чесалось.

Не вытерпев, Женя снова выглянула в коридор, — никого; длинный коридор пуст, гудят тусклые лампы. Она вернулась в палату, подошла к бельевому лифту, сдвинула створку. И тоже внутри — наткнулась на звонкую пустоту, на мрачный холодок. Могла бы Анютка туда залезть? Или нет?

— Аня-а, — тихо позвала Женя, чтобы не услышали Сестры. — Аню-та!

Ей никто не ответил.

До утра Женя с Лапиным просидели на койке, прижавшись спинами к холодному подлокотнику. Когда ждать становилось невыносимо, отвлекали друг друга историями. Женя рассказывала про хомяка, который сбежал из Красного уголка в их классе, а потом нашелся. Лапин вспоминал про дачу на Васильевских озерах. Как он с отцом плавает наперегонки. Женя плавать не умела, и Лапин сказал, что, когда наступит лето, они с Женей поедут к нему на дачу вместе. Он научит ее плавать. А то играют в пиратов, а она даже плавать не умеет.

В десять утра в палату вошла Сестра милосердия и велела Жене одеваться: ее выписывают, ее ждет мама. Радость была такой неожиданной, что подействовала как паралич; Женя поспешно натянула колготки, нырнула в байковое платье, которое подала ей Сестра. Саша Лапин спал на застеленной койке, отвернувшись к окну. Женя не стала его будить. Об Анюте не спросила, не узнала, искали ли ее медсестры в других палатах; не поцеловала на прощание ее милую голову, ее лицо со смешными густыми бровками. И Лапину не сказала: мол, не забудь, летом на даче, ты и я!

Было первое января.

Женина мама что-то подписала у сонной старшей сестры, забрала справки и выписки, схватила дочь за руку и грубо, как милиционер, вытащила ее из отделения на лестничную клетку.

— Аллергия! — мамины руки дрожали. — Все-таки аллергия! Держали нас тут! Обормоты…

— На супрастин?

— На «совесть», то есть, на Эмпавак, зайка, — мама хмурилась, — какой еще супрастин?

Она переодевала Женю прямо на ступеньках черной лестницы, страшно торопилась. Женя видела, как блестят мамины глаза, и не обижалась, что мама ее так хватает. Смотрела на кудрявые, мокрые от растаявшего снега русые кудри и шептала:

— Мама, мамулечка.

Было ясно: мать торопится от страха: вдруг ей Женю не отдадут! Или вдруг сейчас выйдет врач и скажет, что выписал Женю по ошибке?

Уже потом, много после, воспоминания о мальчишке с родинкой возвращались приятным трепетом в груди, а о маленькой девочке, исчезнувшей из закрытой палаты — ощущением ваты, прилипшей изнутри к гортани, учащающимся сердцебиением.

— Мама, позвони в больницу, спроси, — нашли мою подругу Аню? — просила Женя, и мать, наконец, сдалась, сказала, что звонила в Медгородок и все узнала: всех, с кем Женя была в палате, давно выписали.

Весной они пришли в поликлинику, за справкой для летнего лагеря. Лапин сидел в закутке у кабинета педиатра, ждал своей очереди. Женя сразу его узнала. Он сидел рядом со своей мамой, низко наклонив голову, что-то в руках у него было… мохнатый игрушечный паук-попрыгунчик.

— Мама, — Женя потянула мать за руку, чтобы та остановилась, — это мой друг! Из больницы, помнишь, я рассказывала?

Мама не помнила.

— Я подойду?

Мать отпустила ее, и Женя, вся внутри сжавшись от страха и предвкушения радости, шагнула к закутку. Ее сандалии так шаркали о плитки пола, что Лапин поднял голову. Внимательно посмотрел на Женю, вдруг такой весь длинный, взрослый. Посмотрел — и спокойно отвел взгляд. Его мама подняла брови: что это, девочка без очереди зайти хочет? — а Женя приросла подошвами к плиточному полу.

Не узнал. Не узнал, не узнал, не узнал!

Пока шли с мамой по узкому коридору, стыд горячим языком облизывал Женино сердце. Она объяснила маме:

— Обозналась.

Горло перехватывало, по коже бегали опасные щекотные мурашки.

— Ты, зайка, не огорчайся сильно, — мать успокаивающе теребила ее пальцы. — Ну его, этот лагерь. Только вшей привезла бы, да? Мы летом на море поедем.

Небо над улицей было высоченное, летнее. Двор поликлиники тонул в тени, но вокруг день уже совсем разогрелся. Слезы накипали, лезли из Жени через нос, и вовсе не из-за дурацкого лагеря, куда ее не могли взять из-за половинчатой прививки. Мать шагала к магазину «Лакомка», задрав подбородок, смаргивая слезы. Женя сопела рядом, тоже не хотела выпустить ни одной жгучей слезы.

Надо как-то бороться с этой аллергией! Этой «гиперчувствительностью»! Педиатр подтвердила: второго компонента ей не видать, Женин организм с ним не справится. Так что — надо самой, — думала Женя. Сколько еще будет горя в жизни! Как бы дед сказал? Сказал бы, что лето — это же самое хорошее время. Это самое удачное время для тех, у кого все еще впереди…

Теперь, снова оказавшись в своей старой 24-й школе, Женя буравила взглядом спину Саши Лапина, ревниво следя, как он что-то говорит другу, как машет высокой однокласснице в желтом плаще, появившейся у входа в фойе. Девочка была одета в костюм «осени», к ее складчатому плащу были приколоты красные и золотые листья из блестящего фетра.

— Ну-ка, дай примерю! — Лапин подскочил к девчонке, стянул плащ с ее плеч и накинул на свои. — Я бы себе отдался!

Женя поняла: он не узнал ее снова. Не просто не узнал, а не узнал опять, как если бы сделал это специально, желая уничтожить ее на месте.

Но, значит, надо — опять — справляться. Надо как-то справляться, самой. Такой уж это человек, Саша Лапин… Такой странный, страшный человек. Который напрочь забыл детские приключения, забыл ее, как если бы солдат забыл друга, с которым прошел огонь, медные трубы. И которого ей забыть — годы спустя! — все никак не удается.