Деньги без иллюзий. Почему ваш мозг мешает вам разбогатеть и как это исправить

Деньги – это тест на самопознание, который большинство людей проваливает, даже не подозревая, что его проходит. Шайбер сдала этот тест – тихо, без дипломов и публикаций, в квартире с нерегулируемой арендой, в пальто, которое она носила дольше, чем длится карьера иного трейдера. Фулд провалил его – громко, исторически, с фразой «я ужасно себя чувствую» перед камерами Конгресса и крупнейшим банкротством в истории за спиной. Разница между ними – это разница между человеком, который знает свою мелодию, и человеком, который позволил чужим мелодиям заглушить собственную. Деньги исполнили для каждого из них именно ту партитуру, которая была написана задолго до первого заработанного доллара.

Глава 2. У каждого своя игра

Десятого марта 2000 года индекс NASDAQ достиг отметки 5048,62 пункта – исторического максимума, которого он не повторит ещё пятнадцать лет. В этот день на бирже присутствовали четыре категории участников, покупавших одни и те же акции. Дейтрейдеры – люди, бросившие работу ради ежедневной торговли, – покупали акции интернет-компаний, рассчитывая продать их через несколько часов с прибылью в два-три процента. Венчурные капиталисты, вложившие в технологические стартапы 105 миллиардов долларов только за 2000 год, ждали IPO, после которого их доли превращались в сотни миллионов. Инсайдеры – менеджеры и основатели компаний – продавали: между сентябрём 1999 и июлем 2000 года они вывели 43 миллиарда долларов, продавая в двадцать три раза больше акций, чем покупали. И, наконец, рядовые инвесторы – сто миллионов человек, которые в 2000 году влили в американские фонды акций 260 миллиардов долларов, – покупали потому, что все вокруг покупали. Каждая из этих четырёх групп сидела за одним столом и играла разными колодами. Дейтрейдер, покупающий акции Cisco с горизонтом в один день, и пенсионный фонд, приобретающий те же акции для портфеля с горизонтом в тридцать лет, совершали одну и ту же операцию – и при этом находились в принципиально разных реальностях. Когда пузырь лопнул, NASDAQ потерял семьдесят восемь процентов стоимости, а рядовые инвесторы – пять триллионов долларов.

Катастрофа 2000 года объясняется обычно жадностью, безграмотностью и «иррациональным оптимизмом» – термином, который Алан Гринспен, глава Федерального резерва, использовал ещё в 1996 году. Все эти объяснения верны и все недостаточны. Они описывают симптом, но игнорируют механизм: люди проигрывали, потому что играли в чужую игру. Пенсионер, наблюдавший, как его сосед-дейтрейдер удваивает капитал за месяц, менял стратегию и начинал покупать те же акции – с тем же горизонтом. Менеджер корпоративного фонда, видя, как конкуренты показывают квартальную доходность в тридцать процентов, бросал свою дисциплинированную модель и бежал в технологический сектор. Каждый из них перенял правила игры, которая не была его собственной, и заплатил за это ценой, пропорциональной масштабу заимствования. Самая разрушительная финансовая ошибка – это принять чужие правила за свои.

Человек, родившийся в Аргентине в 1960 году и проживший гиперинфляцию конца восьмидесятых, когда цены росли на тысячи процентов в год, усвоил о деньгах нечто принципиально иное, чем человек, родившийся в той же стране в 1995 году и формировавший финансовые привычки в условиях относительной стабильности двухтысячных. Первый знает, что деньги могут обесцениться за ночь, что государство может заморозить сбережения без предупреждения, что долгосрочное планирование – это роскошь, доступная лишь тем, кто живёт в предсказуемом мире. Второй с большей вероятностью верит в инвестиции, накопительные счета, рыночный рост. Оба ведут себя рационально – в рамках той модели реальности, которую сформировал их личный опыт. Конфликт между ними начинается, когда они дают друг другу советы: для первого держать доллары в сейфе дома – проверенная мудрость; для второго это финансовая безграмотность. Каждый из них прав. Каждый из них неспособен это признать.

Экономисты Ульрике Малмендиер и Стефан Нагель показали это на масштабных данных: личный опыт первых двадцати – тридцати лет жизни формирует финансовую «карту мира», которая затем управляет решениями с упорством, против которого бессильны аргументы и статистика. Детали их исследования – в следующей главе, но сам принцип проступает уже здесь: человек, чьи родители потеряли всё в крахе доткомов 2000 года, и человек, чьи родители удвоили состояние на росте рынка в двухтысячные-десятые, смотрят на одну и ту же инвестиционную возможность и видят принципиально разные объекты: первый видит ловушку, второй – шанс.

Эта асимметрия исходного опыта означает, что универсальных финансовых правил не существует в том смысле, в каком существуют универсальные законы физики. Закон тяготения работает одинаково для всех. Правило «инвестируй в индексный фонд и жди тридцать лет» работает по-разному для человека с финансовой подушкой и стабильным доходом – и для человека, живущего от зарплаты до зарплаты в стране с волатильной валютой. Для первого это разумная стратегия. Для второго это абстракция, оторванная от реальности настолько, что граничит с издевательством. Советовать ему «инвестировать на долгий срок» – всё равно что советовать голодному планировать банкет: технически верно, практически бесполезно.

Каждый человек входит в финансовую жизнь с набором условий, которые он не выбирал: страна рождения, эпоха, доход семьи, уровень образования родителей, наличие или отсутствие наследства, здоровье, демографическая когорта. Эти условия определяют стартовую позицию – и стартовая позиция определяет правила игры. Человек, унаследовавший квартиру в Нью-Йорке, может позволить себе рисковать с инвестициями, потому что у него есть базовый актив, который не обнулится. Человек, арендующий жильё и выплачивающий кредит за образование, играет в другую игру – игру выживания, в которой первый приоритет не прибыль, а устойчивость. Когда второй пытается копировать стратегию первого, он берёт на себя риски, рассчитанные на чужой запас прочности, и ломается в точке, которую первый даже не заметит.

Осознание этой асимметрии требует интеллектуального мужества, которое большинство людей предпочитает заменить самообманом. Признать, что твои стартовые условия ограничивают набор доступных стратегий, означает принять, что часть дверей для тебя закрыта – и это болезненно. Гораздо приятнее верить, что при достаточном усердии любая стратегия сработает для любого человека, что различия между людьми сводятся к «силе воли» и «дисциплине». Эта вера утешительна и ложна. Дисциплина Энн Шайбер, вкладывавшей каждый свободный доллар с пенсии в акции на протяжении пятидесяти одного года, была возможна, потому что она жила в стране с работающим фондовым рынком, стабильной валютой и правовой защитой собственности. Та же дисциплина, применённая к банковским вкладам в Аргентине конца восьмидесятых, привела бы к полному обнулению. И контекст определяет результат с той же неизбежностью, с которой температура определяет агрегатное состояние воды.

Финансовая индустрия систематически игнорирует эту разницу. Инвестиционные книги, подкасты, курсы и семинары обращаются к абстрактному «инвестору» – существу без биографии, без травм, без долгов, без специфического контекста. Этот абстрактный инвестор рационален, дисциплинирован, имеет стабильный доход и горизонт планирования в тридцать лет. Он живёт в учебнике. За его пределами – реальные люди, каждый из которых играет в свою игру. Мать-одиночка с двумя детьми, которая откладывает пятьдесят долларов в месяц, играет в игру «безопасность». Молодой программист с высоким доходом и нулевыми обязательствами играет в игру «рост». Пенсионер, живущий на проценты от вклада, играет в игру «сохранение». Каждая из этих игр требует своей стратегии, своего уровня риска, своего определения успеха. Проблемы начинаются, когда игрок путает свою игру с чужой.

Путаница эта настолько повсеместна, что мы перестали её замечать. Она встроена в язык, которым мы говорим о деньгах. Когда кто-то произносит «фондовый рынок вырос на двадцать процентов», это утверждение звучит так, будто двадцать процентов – это универсальная реальность, одинаковая для всех. Для долгосрочного инвестора, который не собирался продавать ближайшие двадцать лет, эта цифра не имеет практического значения – это промежуточный шум, статистический артефакт на длинной траектории. Для дейтрейдера, который открывает и закрывает позиции ежедневно, это серия микровозможностей, каждая из которых измеряется минутами. Для пенсионера, снимающего фиксированную сумму каждый месяц, рост рынка – это единственная причина, по которой его капитал ещё не исчерпан. Одна и та же цифра – три принципиально разных переживания, три разных стратегических контекста, три разных ответа на вопрос «что делать дальше». Игнорировать это различие – значит верить, что температура воздуха одинаково влияет на человека в пуховике и на человека в футболке.

В 2008 году Раджат Гупта был одним из самых влиятельных бизнесменов в мире. Выходец из индийской семьи, выпускник Индийского технологического института и Гарвардской школы бизнеса, он стал первым иностранцем, возглавившим McKinsey & Company – самую престижную консалтинговую фирму планеты, – и руководил ею с 1994 по 2003 год. После ухода с поста он вошёл в советы директоров Goldman Sachs, Procter & Gamble, American Airlines. Он консультировал Фонд Билла и Мелинды Гейтс и Глобальный фонд борьбы со СПИДом. По оценкам его финансового консультанта, выступившего свидетелем в суде, состояние Гупты в 2008 году составляло около 84 миллионов долларов, не считая пенсионного дохода в пять миллионов ежегодно. По любым объективным меркам – богатство, влияние, репутация, интеллектуальный капитал – Раджат Гупта уже выиграл.

Но Гупта дружил с Раджем Раджаратнамом – основателем хедж-фонда Galleon Group и миллиардером. В круг общения Гупты входили люди, чьё состояние измерялось не десятками, а сотнями миллионов и миллиардами. На этом фоне его собственные 84 миллиона выглядели иначе – и ощущались иначе. Гупта вложил десять миллионов долларов в один из фондов Раджаратнама и потерял всё. Он хотел попасть в другую лигу – лигу, в которой деньги считаются не миллионами, а миллиардами. И чтобы туда попасть, он сделал то, что разрушило всё остальное: двадцать третьего сентября 2008 года, через считаные секунды после заседания совета директоров Goldman Sachs, на котором обсуждалась предстоящая инвестиция Уоррена Баффета в размере пяти миллиардов долларов, Гупта позвонил Раджаратнаму. Раджаратнам немедленно купил более 215 тысяч акций Goldman Sachs. Когда информация стала публичной, фонды Galleon зафиксировали прибыль.

В июне 2012 года Гупта был осуждён по трём пунктам обвинения в мошенничестве с ценными бумагами и одному – в заговоре. Два года тюрьмы, штраф в пять миллионов долларов, запрет на работу в руководстве публичных компаний. Прокурор Южного округа Нью-Йорка Прит Бхарара произнёс фразу, которая суммирует всю эту историю с безжалостной ясностью: «Раджат Гупта когда-то стоял на вершине международного делового сообщества. Сегодня он стоит осуждённый за инсайдерскую торговлю. Он обменял респектабельный зал заседаний на перспективу тюремной камеры». Человек с 84 миллионами долларов уничтожил свою жизнь, потому что 84 миллионов оказалось недостаточно – в сравнении с миллиардами.