Второй пилот

Собрав вещи, она вышла из самолёта. Перрон снова встретил её дождём, но теперь он казался не враждебным, а очищающим. Она подставила лицо прохладным каплям и на миг закрыла глаза.

Потом достала телефон и набрала номер больницы. Длинные гудки. Голос медсестры.

— Алло? Как она? — спросила Ксения, прижимая трубку к уху.

— Состояние стабильное, — ответили на том конце. — Врач сказал, что анализ пришёл. Показатели не улучшились, но и не ухудшились.

— Спасибо, — выдохнула она.

Она спрятала телефон и пошла к зданию аэропорта. Тело ныло от усталости, в голове шумело, но впервые за долгое время она чувствовала, что идёт в правильном направлении. Потому что у неё не было другого выбора. Потому что сзади у неё — только обломки прошлого, а впереди — небо, которое она должна снова приручить.

А ещё впереди был он, этот грубый, циничный человек, который каким-то образом сумел за один полёт вывернуть её душу наизнанку и не оставил на ней камня на камне. И от этой мысли ей было почему-то не страшно. А очень тревожно. Потому что он был прав.

Страх не прошёл. Он просто спрятался. До поры до времени.

Но она научится. Должна. Ведь впереди у неё — вся жизнь, в которой каждая минута будет борьбой. И, возможно, этот человек — не проклятие, а тот самый второй пилот, который поможет ей удержать штурвал. Или, наоборот, тот, кто столкнёт её в последнюю бездну. Пока это было непонятно. Но одно она знала точно: назад дороги нет. Ни в небо, ни на землю. Только вперёд, сквозь облака, сквозь турбулентность, сквозь собственную боль.

Она шагнула в ярко освещённый зал прилёта и растворилась в толпе, чтобы завтра снова вернуться к самолёту. Потому что небо звало её. Потому что небо не прощает тех, кто сдаётся. А она сдаваться не собиралась.

Глава 2. Отель на краю ночи

Гостиница встретила её запахом хлорки, дешёвого кондиционера для белья и чьих-то вчерашних духов. Так пахнут все гостиницы, в которых селят лётные экипажи: стерильно, безлико, как в операционной, где душа должна остаться за порогом. Ксения толкнула дверь номера плечом, потому что руки были заняты — в одной сумка с формой, в другой пакет с водой и каким-то сомнительным сэндвичем из круглосуточного магазина при аэропорту. Дверь поддалась с тихим скрипом, и её встретила темнота.

Она не стала включать верхний свет. Бросила сумку на пол у порога, скинула туфли, поставила пакет на узкую тумбу и прошла к окну. Шторы были задёрнуты неплотно, и сквозь щель пробивался желтоватый свет уличного фонаря. Ксения раздвинула их, посмотрела вниз. Ночной город жил своей жизнью: цепочки фар, неоновая вывеска какого-то кафе, мокрый асфальт, блестящий после дождя. Красиво, если не всматриваться. А если всмотреться — тоскливо, как всё, что происходит без участия человека.

Она опустилась на край кровати, не раздеваясь. Тело ломило от усталости, ноги гудели, в висках всё ещё отдавался ровный гул турбин. Ей казалось, что она до сих пор в кабине: стоит закрыть глаза — и перед внутренним взором вспыхивает россыпь приборных огней, серое небо, чёрная полоса взлётно-посадочной полосы, уходящая под крыло. И его профиль. Жёсткий, с упрямой линией подбородка, с тёмными глазами, которые смотрели так, будто видели её насквозь.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Не хватало ещё думать о нём. О человеке, который за один полёт успел унизить её, проверить на прочность и при этом — странное дело — заставить почувствовать, что она может летать. Не просто может, а что у неё есть на это право. Это чувство было непривычным и оттого пугающим.

Ксения поднялась, включила чайник, стоявший на подносе рядом с двумя пакетиками дешёвого чая. Вода закипела с глухим бульканьем. Она налила кипяток в чашку, бросила пакетик, посмотрела, как вода темнеет, вбирая в себя горечь. Горячий пар обжёг лицо. Она прикрыла глаза, сделала первый глоток. Чай был отвратительный, но согревал.

Телефон завибрировал на тумбе, разрывая тишину. Ксения вздрогнула, поставила чашку, взяла трубку. На экране высветился незнакомый номер. Она нахмурилась. Никто не должен был звонить ей в это время. Только мама, но у мамы был свой номер, сохранённый в списке контактов.

— Алло, — произнесла она осторожно.

В трубке молчали. Только лёгкое потрескивание, как будто кто-то дышал в нескольких сантиметрах от микрофона, но не решался заговорить.

— Алло, — повторила Ксения, и в голосе её появилась сталь. — Кто это?

Тишина. Затем короткий гудок. Сбросили.

Она опустила телефон, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. Нет, это просто случайный номер. Ошиблись. Бывает. Мало ли кто набирает чужие цифры в полночь. Но сердце уже сбилось с ритма, а перед глазами встала другая картина: белый конверт, подсунутый под дверь её съёмной квартиры неделю назад. Внутри — фотография. Разбитый фюзеляж, вырванное кресло, чья-то рука, безжизненно свесившаяся в проходе. И короткая записка: «Молчи. Или будет хуже».

Она тогда сожгла и фотографию, и записку в раковине, наблюдая, как пламя лижет глянцевую бумагу, превращая лица и детали в чёрные хлопья. Но запах горелого остался с ней надолго. Как и вопрос, который она старалась не задавать: почему эти люди решили, что она собирается говорить? Она не собиралась. Она вообще ничего не собиралась, кроме как заработать денег на лечение мамы и забыть всё, как страшный сон.

Но они не знали. Или знали что-то, чего не знала она.

Ксения прошла в ванную, умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы, потрескавшиеся от сухого воздуха кабины. Волосы, стянутые в тугой хвост, уже растрепались, выбились у висков. Она выглядела на десять лет старше. Чужой, уставшей женщиной, а не той, какой была год назад. Тогда она смеялась, строила планы, примеряла подвенечное платье. Тогда у неё был Артём.

Артём. Имя отозвалось в груди тупой, но уже привычной болью. Не острой, как в первые месяцы, а глухой, как эхо далёкого грома. Она закрыла глаза и попыталась вспомнить его лицо. Черты расплывались, ускользали, как отражение в мутной воде. Это было самое страшное — то, что она начала его забывать. Не на уровне фактов — она помнила всё: его голос, смех, родинку на шее, как он морщился, когда пил слишком горячий кофе. Но цельный образ рассыпался, и она не могла собрать его воедино.

— Прости меня, — прошептала она тихо, обращаясь не то к нему, не то к себе.

Ответа не было. Только вода капала из крана, монотонно, как метроном.

Утро наступило внезапно, с резким звонком будильника, который она не помнила, как заводила. Ксения открыла глаза, уставилась в потолок. Сон был рваным, полным смутных, тревожных образов: она бежала по бесконечному аэропорту, а за ней гнался кто-то в чёрном, и все выходы были заколочены. Проснулась она в холодном поту, с тяжёлой головой и единственным желанием — снова провалиться в забытьё. Но дисциплина взяла своё. Через двадцать минут она уже стояла под душем, подставляя спину тугим струям горячей воды, смывая с себя остатки кошмара.

Завтрак в отеле был таким же безликим, как и всё здесь. Овсянка, синтетический йогурт, водянистый кофе. Ксения села за угловой столик, спиной к стене, чтобы видеть весь зал. Привычка, выработанная за последний год: не поворачиваться к двери спиной, не сидеть на открытом месте, не оставлять еду без присмотра. Паранойя? Возможно. Но именно она, возможно, уже спасла ей жизнь.

Она поднесла чашку ко рту, и в этот момент её взгляд наткнулся на знакомую фигуру. Барков. Он вошёл в столовую, огляделся с ленивой хозяйственностью человека, который везде чувствует себя как дома, и направился к стойке с едой. На нём были тёмные джинсы, простая серая футболка, обтягивающая плечи, и кеды. Без формы, без погон, без той жёсткой брони, которая делала его похожим на хищника в клетке. Он выглядел... обычным. И от этого ещё более опасным.

Ксения опустила глаза, надеясь, что он её не заметит. Напрасно. Через минуту он уже стоял у её столика с подносом, на котором дымился кофе и лежал тост с джемом.

— Доброе утро, напарница, — произнёс он, и в его голосе прозвучала насмешка, как будто он знал, что она надеялась избежать этой встречи.

— Доброе, — ответила она сухо, не поднимая глаз.

— Можно присесть? Или у тебя тут тайное общество?

Ксения кивнула на свободный стул. Он сел напротив, поставил поднос, откинулся на спинку. Его присутствие сразу изменило атмосферу: воздух стал плотнее, тишина — громче. Она чувствовала, как он смотрит на неё, и от этого затылок начинал гореть.

— Как спалось? — спросил он, отпивая кофе.

— Нормально.

— Врёшь. У тебя синяки под глазами. Кошмары?

Она наконец подняла на него взгляд. В свете утреннего солнца его глаза были не такими тёмными, как вчера. Скорее, цвета крепкого чая, с янтарными искорками. Но взгляд оставался тем же: цепкий, изучающий.

— Вы всегда такой наблюдательный? — спросила она с вызовом.

— Работа такая, — он пожал плечами. — Замечать то, что другие хотят скрыть. Так что? Кошмары?

— Да, — призналась она нехотя. — Мне снилось... всякое.

— Это нормально, — произнёс он без тени сочувствия. — После того, что ты пережила, было бы странно, если бы тебе снились радужные пони. Но важно не то, что снится. Важно, что ты делаешь после пробуждения.

— А что я должна делать?

— Жить дальше, — ответил он просто. — Вставать, умываться, идти на рейс. Не позволять кошмарам загонять тебя обратно в кровать.

Она горько усмехнулась.

— Легко сказать.

— А никто и не говорил, что будет легко. Но ты уже здесь, — он обвёл рукой столовую. — Значит, ты на полпути.

Ксения промолчала. В его словах не было ни тепла, ни поддержки, но почему-то от них становилось спокойнее. Как будто кто-то наконец сказал правду, без прикрас. Она устала от жалостливых взглядов, от осторожных вопросов «как ты?», от людей, которые боялись произнести слово «катастрофа» в её присутствии. А этот человек не боялся ничего. И это было... освобождающе.

— Сегодня рейс в другой город, — сообщил он, жуя тост. — Три часа в воздухе. Потом пересадка, короткий перелёт и ночёвка в Новосибирске. Ты готова?

— Готова, — ответила она.

— Вот и хорошо. Потому что сегодня будет кое-что новенькое.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Отработка действий при отказе двигателя на взлёте, — пояснил он. — Я буду имитировать аварийную ситуацию. Посмотрю, как ты действуешь под давлением.

Ксения почувствовала, как кровь отливает от лица. Это было серьёзное испытание. Отказ двигателя на взлёте — одна из самых критических ситуаций, когда счёт идёт на секунды. И если не сработаешь чётко, последствия могут быть фатальными. Даже на тренажёре.

— Но это же... — начала она.

— То, что спасёт тебе жизнь, если когда-нибудь случится по-настоящему, — перебил он. — Или ты думала, что весь месяц мы будем кататься по спокойным маршрутам и пить чай в кабине?

Она сглотнула. Он был прав, конечно. Но мысль о том, что уже сегодня ей придётся столкнуться с аварийной ситуацией, даже искусственной, вызывала тошноту.

— Я справлюсь, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Не сомневаюсь, — он допил кофе и поднялся. — Сбор в вестибюле через сорок минут. Не опаздывай.

Он ушёл, оставив после себя запах кофе и чего-то едва уловимого — не то геля для душа, не то парфюма. Ксения посмотрела ему вслед. Он двигался легко, небрежно, как человек, который полностью контролирует своё тело. И эта лёгкость раздражала её больше всего.

Оставшиеся сорок минут она провела в номере, перебирая документы, проверяя форму, пытаясь унять дрожь в пальцах. В зеркале на неё смотрела женщина, которая ещё не до конца верила, что снова может надеть погоны. Но форма была чистая, отглаженная, и это придавало сил. Она застегнула рубашку на все пуговицы, поправила галстук, пригладила волосы. В кармане куртки лежал маленький серебряный кулон — подарок мамы на окончание лётного училища. Она сжала его в ладони, закрыла глаза и прошептала одними губами: «Пожалуйста, помоги мне».

В вестибюле было людно. Экипаж собирался у стойки регистрации: две бортпроводницы, бортпроводник, второй пилот — незнакомая женщина лет тридцати пяти, и командир — Барков. Он стоял чуть в стороне, глядя на табло вылета, и что-то быстро набирал в телефоне. Завидев Ксению, он сунул телефон в карман и махнул рукой.

— Не опоздала, — отметил он. — Уже прогресс.

Ксения проигнорировала шпильку и поздоровалась с остальными. Бортпроводницы заулыбались — вежливо, но с той долей настороженности, с какой обычно смотрят на человека, о котором ходят легенды. Одна из них, высокая брюнетка с идеальным маникюром, подошла ближе.

— Вы Ксения? — спросила она тихо. — Я Ольга, старший бортпроводник. Если что-то понадобится — обращайтесь.

— Спасибо, — ответила Ксения, чувствуя лёгкое тепло от этого простого предложения.

Автобус до самолёта был набит битком. Ксения стояла у окна, глядя, как мимо проплывают хвосты лайнеров, заправщики, машины техобслуживания. День выдался пасмурный, но без дождя. Низкие облака висели над аэропортом, обещая скучный серый полёт. Или, наоборот, сложный, в зависимости от того, что скрывалось за этой пеленой.

В кабине было прохладно. Ксения заняла левое кресло и начала предполётную проверку. Пальцы уже не дрожали так, как вчера, но всё равно нет-нет да и сбивались с ритма. Барков сидел в правом кресле, заполнял какую-то документацию и, казалось, не обращал на неё внимания. Но она чувствовала его боковым зрением — его позу, его дыхание, его тихие, едва слышные комментарии.

— Проверь давление в кабине, — сказал он, не отрываясь от планшета.

— Уже проверила.

— Перепроверь.

Ксения стиснула зубы, но выполнила. Всё было в норме.

— Теперь посмотри на прогноз погоды по маршруту. Есть зоны гроз.

Она вывела на экран метеосводку. Действительно, по маршруту были обширные грозовые очаги, смещавшиеся к северу. Придётся обходить.

— Вижу, — сказала она.

— Что будешь делать?

— Обойдём с юга, попросим у диспетчера коридор.

— Хорошо. Запроси.

Она вышла на связь, запросила новый эшелон. Диспетчер разрешил, но с задержкой: впереди был плотный трафик. Ксения ждала, чувствуя, как растёт напряжение. Каждая минута на земле — это минута, украденная у полёта. Ей хотелось поскорее взлететь, чтобы снова доказать себе, что она может.

Взлёт прошёл штатно. Самолёт оторвался от полосы плавно, как огромная серебристая птица, и ушёл в серую муть облаков. В кабине потемнело, потом снова вспыхнул свет, когда они пробили облачный слой. Внизу расстилалось белое море, сверху — синева. Ксения перевела дыхание. Первый барьер взят.

— Не расслабляйся, — раздался голос Баркова. — Впереди зона гроз. И, как ты помнишь, у нас сегодня особая программа.

Она кивнула, не оборачиваясь. Сердце снова застучало быстрее. Она знала, что за этим последует. Он выключит один из двигателей, и самолёт начнёт вести себя так, будто ранен. Ей придётся за считанные секунды принять правильные решения, иначе...

— Начнём с простого, — произнёс он. — Представь, что у нас отказ гидравлики.

Ксения сглотнула. Это была не самая страшная ситуация, но достаточно серьёзная, чтобы потребовать полной концентрации. Она положила руки на штурвал.

— Готова?

— Готова.

Он потянулся к пульту и щёлкнул несколькими тумблерами. На приборной панели загорелись красные огни, запищал зуммер. Самолёт слегка качнуло.

— Отказ гидравлики, — произнесла она вслух, следуя контрольному списку. — Проверяю резервную систему.

Руки двигались автоматически, нажимая нужные кнопки, переключая рычаги. Она слышала свой голос, спокойный и чёткий, как будто он принадлежал не ей, а какой-то другой, уверенной в себе женщине. Зуммер умолк. Красные огни погасли.

— Неплохо, — оценил Барков. — Теперь отказ двигателя на взлёте.

Ксения замерла. Это было то, чего она боялась больше всего. Потому что именно отказ двигателя на взлёте стал причиной её собственной катастрофы. Хотя официально это не было подтверждено, она знала: Артём кричал о потере тяги. Но в отчёте этого не было. Слова «сдвиг ветра» — вот что написали эксперты. А она помнила, как левый двигатель содрогнулся и затих. И как самолёт начал заваливаться влево.

— Ксения, — голос Баркова ворвался в её сознание. — Ты слышишь меня?

— Да, — выдохнула она.

— Отказ двигателя на взлёте. Действуй.

Он выключил тумблер. Самолёт резко дёрнулся, и Ксения почувствовала, как ручка штурвала стала тяжелее, как будто машина сопротивлялась ей. Перед глазами вспыхнула та самая картина: кабина, залитая красным светом аварийной сигнализации, вой сирены, крик. Она вцепилась в штурвал, не в силах пошевелиться.

— Действуй, Ксения! — рявкнул Барков. — У тебя десять секунд! Что ты будешь делать?

Его голос пробился сквозь пелену паники, как удар хлыста. Ксения мотнула головой, заставляя себя вернуться в реальность. Это не та катастрофа. Это тренировка. Она в кабине, на высоте, всё под контролем.

— Выравниваю самолёт, — произнесла она хрипло. — Убираю шасси. Запрашиваю аварийную посадку.

— Куда?

— На ближайший аэродром.

— Какой?

Она бросила взгляд на навигационный дисплей. Ближайший аэродром был в ста пятидесяти километрах. Она назвала его.

— Хорошо. Что с двигателем?

— Флюгирую винт, запускаю противопожарную систему.

— Отлично. У тебя получилось.

Ксения выдохнула. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в горле. Она с трудом разжала пальцы, которые, кажется, оставили вмятины на штурвале. Перед глазами всё плыло.

— Ты зависла на пять секунд, — произнёс Барков уже спокойнее. — В реальной ситуации этого хватило бы, чтобы потерять высоту и упасть.

Она молчала, не зная, что ответить.

— Но ты справилась, — добавил он. — Значит, не всё потеряно.

Ксения посмотрела на него. Он смотрел на неё уже не с насмешкой, а с каким-то странным выражением, которое она не могла расшифровать. Как будто он был доволен. И это было неожиданно.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

— За что?

— За то, что вернули меня.

Он не ответил. Отвернулся к окну и стал смотреть на облака. А Ксения сидела и впервые за долгое время чувствовала нечто, похожее на облегчение. Как будто часть того груза, что она таскала в себе, стала чуть легче. Совсем чуть-чуть, но этого было достаточно, чтобы не захлебнуться.

Остаток полёта прошёл спокойно. Они обошли грозы, сделали короткую посадку в промежуточном аэропорту, затем перелетели в Новосибирск. К вечеру Ксения была вымотана до предела, но это была другая усталость — не та, что давит на плечи и заставляет ненавидеть мир, а та, что приносит с собой чувство выполненного долга.

Отель в Новосибирске оказался чуть лучше прежнего: в номере был мягкий ковёр, а из окна открывался вид на реку, тёмную и блестящую в лучах заходящего солнца. Ксения скинула туфли, прошлась босиком по ковру, наслаждаясь тактильным удовольствием. Потом разобрала сумку, повесила форму на плечики, поставила телефон заряжаться. В номере было тихо и пусто. Слишком тихо.

Она подошла к мини-бару, достала бутылку воды, сделала несколько глотков. Горло саднило от сухого воздуха. В голове всё ещё звучали фразы Баркова: «Ты зависла... Но ты справилась». Он был прав в обоих случаях. Она действительно зависла, испугалась, но сумела выйти из ступора. И это было маленькой победой, которую она ни с кем не собиралась делить.

Звонок телефона разорвал тишину. Ксения вздрогнула, обернулась. На экране снова незнакомый номер. Тот же самый, что и ночью. Или нет? Она не успела запомнить. Сердце снова забилось тревожно.

Она взяла трубку, поднесла к уху.

— Слушаю.

В трубке молчание. Потом мужской голос, изменённый, как будто говоривший через вокодер:

— Не вздумай говорить с комиссией. И держись подальше от Баркова.

Ксения похолодела. Рука с телефоном задрожала.

— Кто это? — спросила она, но голос сорвался.

— Просто помни: за тобой следят.

Гудки. Короткие, злые.

Она стояла посреди номера, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как в груди разливается ледяной страх. За ней следят. Они знают о Баркове. Они знают о комиссии. Они знают всё. Но откуда? И кто эти «они»?

Ксения бросила телефон на кровать, обхватила себя руками. Показалось, что в номере стало холоднее. Или это страх выстудил воздух? Она подошла к окну, отдёрнула штору. Внизу, на парковке, стоял тёмный автомобиль с выключенными фарами. Ей показалось, что за рулём кто-то сидит. Или это просто игра воображения?

Она задёрнула штору, отошла от окна. Дыхание участилось. Нет, нельзя поддаваться панике. Но как не поддаваться, когда за тобой следят? Когда тебе звонят по ночам и угрожают? Когда всё, что ты делаешь, кажется, известно кому-то невидимому?

Ксения взяла телефон и набрала номер Баркова. Пальцы дрожали, попадая по кнопкам. После третьего гудка он ответил.

— Что случилось? — его голос был резким, без тени сонливости, как будто он не спал.

— Мне звонят, — произнесла она, стараясь говорить ровно. — Какие-то люди. Угрожают.

В трубке повисла пауза.

— Что говорят? — спросил он наконец.

— Чтобы я молчала. Чтобы держалась подальше от вас. Что за мной следят.

Ещё одна пауза. Ксения слышала его дыхание — спокойное, размеренное. Как будто ничего страшного не произошло. Но она знала: он просто не показывает эмоций.

— Ты в номере? — спросил он.

— Да.

— Запри дверь. Никому не открывай. Я сейчас приду.

— Но...

— Делай, что говорю, — отрезал он и сбросил вызов.

Ксения застыла с телефоном в руке. Он собирался прийти. Сейчас. Ночью. В её номер. Это было нарушением всех возможных правил, всех субординаций, всех границ. Но страх был сильнее приличий. Она подошла к двери, заперла её на замок и на цепочку, потом села на край кровати и стала ждать.

Минуты тянулись бесконечно. Она прислушивалась к каждому шороху в коридоре, к каждому шагу за дверью. Сердце колотилось, ладони потели. Телефон снова зазвонил, и она чуть не подскочила. Но это был Барков.

— Я у двери. Открывай.

Она подошла, посмотрела в глазок. Он стоял в коридоре, всё в той же серой футболке и джинсах. Взгляд его был напряжённым. Она сняла цепочку, повернула ключ, открыла дверь.

Он вошёл, быстро оглядел номер, прошёл к окну, проверил шторы. Потом повернулся к ней.

— Рассказывай всё. Подробно.

Ксения опустилась в кресло, обхватив колени руками. Голос её звучал тихо, но она старалась не сорваться на дрожь.

— Это началось не сегодня. Примерно неделю назад мне подсунули конверт с фотографиями... с места крушения. И записку: «Молчи». А теперь эти звонки. Они знают, что я снова летаю. Знают о вас.

Барков слушал, не перебивая. Его лицо было непроницаемым, только желваки играли на скулах.

— Ты знаешь, кто это может быть? — спросил он, когда она закончила.

— Нет. Я вообще не понимаю, о чём я должна молчать. Ведь официальное расследование всё выяснило. Или...

Она замолчала, глядя на него. В голове вдруг вспыхнула мысль, которую она гнала от себя все эти месяцы.

— Или не всё, — закончил он за неё.

Ксения медленно кивнула.

— Я всегда чувствовала, что в отчёте что-то не так. Слишком гладко, слишком быстро всё списали на погоду. А теперь эти люди...

— Они боятся, что ты заговоришь, — произнёс Барков. — Значит, тебе есть что сказать.

— Но я не знаю, что именно! — воскликнула она, и голос её сорвался на крик. — Я не помню всего! У меня провалы в памяти! Я помню только обрывки!

Он подошёл ближе, сел на корточки перед ней, взял её за руки. Его ладони были тёплыми и сухими, а её — ледяными и влажными от пота.

— Успокойся, — произнёс он тихо, но твёрдо. — Мы разберёмся. Но для начала ты должна пообещать мне одну вещь.

— Какую?

— Что ты не будешь ничего предпринимать в одиночку. Если тебе звонят — говоришь мне. Если тебя преследуют — говоришь мне. Если кто-то подходит с вопросами — говоришь мне. Поняла?

Она смотрела в его глаза, тёмные, серьёзные, без тени насмешки. И впервые за всё время их знакомства видела в них не цинизм, а заботу. Настоящую, глубокую, ту, которую он так умело прятал за грубостью.

— Почему вы мне помогаете? — спросила она.

Он помолчал, не отпуская её рук.

— Потому что это моя работа, — ответил он наконец. — И потому что я не люблю, когда на людей давят.

Ксения сглотнула. Этот ответ не был полным, но она решила, что на сегодня достаточно. Она слишком устала, чтобы копать глубже.

— Спасибо, — прошептала она.

Он отпустил её руки и поднялся.

— Ложись спать. Завтра тяжёлый день. И помни: дверь запирай, никому не открывай. Я буду рядом.

Он вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Ксения осталась одна в полумраке номера, но одиночество уже не казалось таким давящим. Потому что где-то рядом, за стеной, в соседнем номере или в холле, был человек, который обещал быть рядом. И это, как ни странно, помогало. Помогало больше, чем все успокоительные таблетки и разговоры с психологом.