Синдром отмены

— Вам звонить не будут. Отдыхайте. Смена ваша до утра. — Она помолчала, оглядев комнату, и добавила: — Если что, я на кухне.

Анна кивнула. Когда экономка ушла, она пересела ближе к кровати, включила ночник с мягким жёлтым светом. Артём лежал всё так же неподвижно, лишь грудь поднималась в такт аппарату. Анна смотрела на него, и в голове роились мысли. Этот дом, эти люди, этот странный, полуживой мир, в который она попала, — всё это давило на неё, но в то же время давало странное ощущение укрытия. Здесь она была нужна. Пусть как сиделка, как прислуга, но нужна. И пока она нужна, её не выбросят.

Ночью, когда часы показывали три, Анна проснулась от того, что аппарат издал короткий сигнал. Она вскочила, мгновенно сориентировавшись. Катетер сместился, капельница перегнулась. Она поправила всё быстро, без паники, как делала тысячи раз. Потом склонилась над Артёмом, проверила зрачки. Они были расширены, но реакции на свет не давали. Она вздохнула, поправила одеяло и снова села на стул. В этот миг ей показалось, что за окном мелькнул свет фар. Она замерла, прислушиваясь. Через минуту в доме послышались шаги, низкий мужской голос. Сердце ёкнуло. Он вернулся. Тот, кого она боялась и кого одновременно ждала.

Анна не вышла. Она осталась сидеть в темноте, слушая, как голоса то приближаются, то затихают. Потом всё смолкло. Лишь дождь стучал по стеклу, да ровно шипел аппарат. Она смотрела на Артёма, на его бледные, тонкие пальцы, лежащие поверх одеяла, и вдруг поймала себя на мысли, что где-то в глубине её души зарождается странное чувство. Не жалость. Не сострадание. Что-то иное, чему она пока не могла подобрать имени. Словно этот неподвижный человек стал её единственным союзником в этом чужом, враждебном мире. Единственным, кто не мог её осудить. Не мог ударить словом. Не мог увидеть её падения.

Она осторожно взяла его руку в свою. Кожа была прохладной, но не ледяной. Анна держала её, не понимая, зачем это делает. Пальцы её чуть дрожали. Она закрыла глаза и впервые за долгие месяцы почувствовала, как внутри ослабевает тот тугой узел, который не давал ей дышать. Пусть ненадолго. Пусть лишь на мгновение. Но он ослаб.

А где-то наверху, за плотно закрытыми дверями, в кабинете, где пахло сигарами и властью, сидел человек, чьи серые глаза видели всё. Он знал, что эта женщина сейчас в комнате его брата. Знал, что она не спит. И он ждал, когда же она совершит ошибку. Не потому, что нуждался в поводе. А потому, что так было интереснее.

Утро наступило внезапно, разорвав ночь серым светом. Анна сидела на стуле, уронив голову на грудь, когда в дверь постучали. Она вздрогнула, подняла взгляд. В дверях стоял он. Собранный, свежий, в тёмном свитере и брюках. Несколько секунд он молча смотрел на неё, потом перевёл взгляд на брата, потом снова на неё.

— Ну что, Волкова, — произнёс он негромко, — как первая ночь в моём доме?

Анна поднялась, оправив одежду. В горле пересохло.

— Нормально, — ответила она. — Показатели стабильные. Ночь прошла без осложнений.

— Хорошо, — он кивнул, но в глазах его не было ни одобрения, ни благодарности. Только холодный интерес, от которого становилось не по себе. — Тогда продолжим. Сегодня я познакомлю тебя с настоящими правилами.

Он повернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Анна проводила его взглядом, чувствуя, как сердце снова начинает биться быстрее. И поняла: её испытание только начинается.

Глава 2. Правила дома

Он ждал её в столовой. Анна поняла это, как только переступила порог, — по той особенной тишине, какая бывает в комнате, где только что говорили о тебе, но при твоём появлении замолчали. Вера Игнатьевна стояла у буфета, расставляя фарфоровые чашки, и лицо её было непроницаемо, как у человека, привыкшего не замечать лишнего. Сам хозяин сидел во главе длинного стола, покрытого белой скатертью, и лениво помешивал чай. Перед ним лежала раскрытая газета, но Анна видела: он не читает. Его взгляд, тяжёлый, немигающий, был устремлён на неё.

— Проходи, Волкова. Садись.

Он указал на стул напротив. Анна села, чувствуя, как под коленями скрипнула жёсткая обивка. Столовая была огромной, с высокими окнами, задёрнутыми тюлем, сквозь который сочился серый утренний свет. На стенах — тёмные дубовые панели, потемневшие от времени. В углу — массивный сервант с хрусталём, поблёскивающим тускло, как затаившийся лёд. Всё здесь дышало стариной, но не той, что навевает уют, а той, что давит, напоминая о чужой, недосягаемой жизни.

— Чай? Кофе? — спросил он, отодвигая газету.

— Чай, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Вера Игнатьевна налила ей чашку, поставила перед ней сахарницу и молочник. Руки её двигались быстро, но без суеты. От экономки пахло кухонным дымом и сладковатым печеньем. Анна взяла чашку, поднесла к губам. Чай был горячим, терпким, с каким-то травяным привкусом. Она сделала маленький глоток.

— Ты хорошо держалась ночью, — произнёс он, не сводя с неё глаз. — Не бегала, не звала на помощь. Справилась с аппаратом. Это похвально.

— Спасибо, — сухо ответила Анна.

— Но не обольщайся. — Он взял чашку, отпил. — Это не значит, что я начал тебе доверять. Доверие здесь зарабатывается долго. Если вообще зарабатывается.

Анна промолчала. Ей казалось, что любое слово в этом доме может обернуться против неё. Каждое движение, каждый взгляд — как шаг по тонкому льду. Она посмотрела в окно. За стеклом всё так же моросил дождь, стекал по жестяным отливам. Ей вдруг захотелось оказаться где-нибудь далеко, в другом городе, среди незнакомых улиц, где никто не знает, кто она и от чего бежала. Но реальность держала крепко.

— Сегодня ты познакомишься с распорядком, — продолжал он. — Вера Игнатьевна покажет тебе дом. Запомни: правое крыло — моё. Туда не входить. Ни при каких обстоятельствах. Если понадоблюсь — позвонишь Кире, она передаст.

— А если случится что-то срочное?

— Срочное — значит, касающееся моего брата. Тогда найдёшь меня. Но не раньше. И не самой.

Он говорил спокойно, без угрозы, но от этого становилось ещё страшнее. Анна кивнула, отводя взгляд. Она чувствовала, как его присутствие заполняет комнату, вытесняя воздух. Между ними повисло молчание, такое плотное, что, казалось, его можно резать ножом. Вера Игнатьевна, закончив с посудой, тихо вышла. Они остались вдвоём.

— Ты не спросишь, почему я тебя взял? — вдруг спросил он, слегка склонив голову набок.

Анна подняла глаза.

— Я знаю почему. Потому что мне некуда деваться.

Он усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— Это только половина правды. Такие, как ты, — штучный товар. Хирург, который понимает, как работают лекарства. Человек, который уже переступал через себя. Ты видела смерть. Ты видела боль. Ты не развалишься при первом же осложнении. Мне нужна не просто сиделка. Мне нужна та, кто не побежит в ужасе, когда увидит то, что скрыто за фасадом.

— А что там скрыто? — тихо спросила Анна, не удержавшись.

— Скоро узнаешь.

Он поднялся, одёрнул свитер. Его движения были плавными, но в них чувствовалась скрытая сила. Он обогнул стол и остановился за её спиной. Анна замерла, ощущая его близость каждой клеткой. Его дыхание коснулось её затылка, и по коже побежали мурашки.

— И ещё, — сказал он, наклоняясь к самому её уху. — Никакой самодеятельности. Если захочешь что-то изменить в лечении брата — сначала спроси меня. Я не потерплю, чтобы решения принимались за моей спиной.

Анна сглотнула, не в силах ни пошевелиться, ни ответить. Его голос обволакивал, как дым, проникал под кожу, оставляя там липкий след. Она почувствовала, как её тело предательски откликается на его близость. Это было неправильно, дико, невозможно, но отрицать это было бессмысленно.

Он отступил, и Анна выдохнула. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Она осталась сидеть, сжимая остывшую чашку, и слушала, как стучит в ушах кровь. В висках пульсировала одна-единственная мысль: он опасен. Опаснее, чем всё, что она видела прежде. И всё же она не могла заставить себя уйти. Не могла. И это пугало больше всего.

Вера Игнатьевна появилась минут через десять. Она окинула Анну цепким взглядом, поджала губы, но ничего не сказала.

— Идёмте. Покажу дом.

Они начали с первого этажа. Просторная гостиная с камином, выложенным тёмно-зелёным изразцом. На каминной полке — старинные часы с бронзовыми амурами, остановившиеся, казалось, лет сто назад. Вдоль стен — тяжёлые кресла с гобеленной обивкой, на полу — восточный ковёр, вытертый до основы. За гостиной — библиотека, где пахло пылью и старой бумагой. Стеллажи уходили под потолок, заставленные потрёпанными томами. Анна провела пальцем по корешку одной из книг. Название стёрлось. Никто не читал их, наверное, десятилетиями.

Потом — кухня, большая, с медными кастрюлями, развешанными по стенам, и дровяной плитой, на которой что-то тихо булькало. Вера Игнатьевна рассказывала ровным, безэмоциональным голосом: здесь готовят, здесь стирают, здесь чёрный ход. Анна слушала вполуха, запоминая расположение комнат. Её не оставляло ощущение, что за ней наблюдают. Она ловила себя на том, что постоянно оборачивается, будто за спиной кто-то стоит.

— Это ваша главная зона, — сказала экономка, открывая дверь в конце левого коридора. — Комната Артёма Андреевича. Вы уже знаете. Рядом — ванная, приспособленная для лежачих. Там — кладовая с медикаментами. Тут — ваша комната. Всё рядом.

Анна заглянула в кладовую. Стеллажи с упаковками бинтов, коробками перчаток, банками с растворами. Всё разложено по полочкам, подписано. Она прикинула, хватит ли запасов. Хватило бы на месяц, не меньше.

— Кто был до меня? — спросила она вдруг.

Вера Игнатьевна помедлила, прежде чем ответить.

— Две сестры. Одна ушла сама, не выдержала. Вторая... исчезла.

— Как это — исчезла?

— Уехала среди ночи. Даже вещи не забрала.

Анна почувствовала, как холод пробежал по спине. Она не стала расспрашивать. В этом доме каждый ответ мог породить новые, куда более страшные вопросы.

Они поднялись наверх. Здесь было тише, воздух казался гуще. Вера Игнатьевна остановилась у лестницы, не решаясь идти дальше.

— Правое крыло — комнаты хозяина. Туда не ходить. Левое — гостевое, но сейчас закрыто. Ваша прежняя комната тоже здесь, но вы перебрались вниз, к больному. Это было его распоряжение.

Анна кивнула. Ей, в сущности, было всё равно, где жить. Лишь бы не под одной крышей с ним. Но выходило, что именно под одной.

Оставшуюся часть дня она провела у Артёма. Разбирала медикаменты, сверяла дозировки, записывала показания. Ей нравилось это занятие — оно возвращало её к себе. Руки делали привычную работу, а мысли текли спокойно. Она смотрела на бледное лицо Артёма и представляла, каким он был до аварии. Наверное, таким же властным, как брат? Или полной противоположностью? Она не знала. Никто не говорил о нём. Даже Кира, упоминая больного, называла его только по имени-отчеству, без подробностей.

К вечеру дождь усилился. За окном выл ветер, хлестал по стёклам, и дом скрипел, как старый корабль. Анна задёрнула шторы, включила ночник. Ей предстояла вторая ночь. Но прежде — ужин. Вера Игнатьевна принесла поднос прямо в комнату. На тарелке — тушёная курица с рисом, рядом — ломтик чёрного хлеба. Анна съела всё до крошки, удивляясь себе. Впервые за долгое время ей хотелось есть.

— Не привыкайте к тишине, — вдруг сказала экономка, забирая поднос. — В этом доме она обманчива.

— Что вы имеете в виду? — не поняла Анна.

— То и имею. Ночью тут бывают... звуки. Не обращайте внимания. И не выходите из комнаты, если не позовёт хозяин.

Анна хотела спросить, что за звуки, но экономка уже вышла. Она осталась одна. Прислушалась. Тишина была ватной, тяжёлой. Сквозь неё пробивались лишь шум дождя и поскрипывание половиц. Где-то далеко, в недрах дома, что-то гудело — возможно, котельная. Анна поправила одеяло на Артёме, смочила ему губы водой из стакана, проверила катетер. Всё было в порядке.

Она села в кресло, стоявшее у кровати, и укрылась пледом. Сон подступал медленно, как тёплая волна. Анна закрыла глаза, но в голове всё ещё крутились обрывки разговора. Его голос. Его дыхание у её уха. Она сжала руки в кулаки, прогоняя наваждение. Нельзя. Ни в коем случае нельзя. Но чем сильнее она запрещала себе, тем ярче вставал перед ней его образ. Опасный, притягательный, как тёмная вода, в которую страшно смотреть, но невозможно оторваться.

Около полуночи её разбудил звук. Резкий, будто что-то металлическое упало на каменный пол. Анна вздрогнула, распахнула глаза. В комнате было темно, только монитор Артёма светился зеленоватым светом. Она замерла, прислушиваясь. Звук повторился — теперь ближе. Похоже на шаги. Кто-то шёл по коридору. Нет, не просто шёл — крался. Мягко, но с металлическим отзвуком, будто на ботинках были набойки. Анна затаила дыхание. Шаги приближались, потом замерли у двери. Она не видела в темноте, но точно знала: кто-то стоит с той стороны. Стоит и слушает.

Прошла минута. Другая. Шаги возобновились, удаляясь в сторону кухни. Анна выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле. Она поднялась, на цыпах подошла к двери, прислушалась. Тихо. Только вода в трубах и шорох дождя за окном. Она осторожно повернула ручку, приоткрыла дверь на несколько сантиметров. В коридоре было темно. Лишь далеко, возле кухни, горела тусклая лампочка. И там, в её неверном свете, мелькнула чья-то тень.

Анна отшатнулась, закрыла дверь, прижалась к ней спиной. Кто это был? Вера Игнатьевна? Кира? Или кто-то, кого она ещё не видела? Она вспомнила слова экономки: «Ночью тут бывают звуки». Похоже, за ними стояло нечто большее, чем обычное поскрипывание. Анна заставила себя вернуться в кресло, но сон пропал. Она сидела в темноте, глядя на дверь, и ждала. Напряжение медленно отпускало, сменяясь звенящей усталостью. Но заснуть она так и не смогла.

Утром, когда Вера Игнатьевна принесла завтрак, Анна спросила её напрямую:

— Кто ночью ходил по дому?

Экономка поставила поднос на стол, выпрямилась. В её глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, но она быстро справилась с собой.

— Вам показалось. Ночью тут никого не бывает. Кроме хозяина, а он уехал ещё вчера.

— Уехал?

— Да. У него дела в городе. Будет к вечеру. Так что можете не бояться.

Анна хотела возразить, но экономка уже вышла, оставив её наедине с невысказанными вопросами. Она посмотрела на поднос: овсянка, яйцо, чай. Есть не хотелось. Она подошла к окну, отдёрнула штору. Двор был пуст, если не считать лужиц, поблёскивающих под серым небом. Ворота закрыты. У гаража ни машины. Значит, он действительно уехал. Но тогда кто?..

Анна постаралась отбросить эти мысли. Слишком много странного, слишком много неизвестного. Она не хотела показаться сумасшедшей. Возможно, ей действительно померещилось. После бессонных ночей и выматывающего напряжения можно услышать и не такое. Она умылась, причесалась, надела чистый свитер и принялась за работу.

День тянулся медленно. Анна сделала Артёму лёгкий массаж, перевернула его на бок, обработала кожу, чтобы не было пролежней. Всё это она делала тщательно, с профессиональной сноровкой, но мысли её блуждали далеко. Она думала о том, что будет, когда он вернётся. О том, что ждёт её дальше. О том, почему ей так трудно перестать думать о человеке, который, возможно, и есть главная опасность в её жизни.

Вечером, когда начало темнеть, она услышала, как отворились ворота. Выглянула в окно: во двор въехал тот самый чёрный внедорожник. Сердце сжалось. Она отпрянула от окна, поправила волосы, одёрнула свитер. Зачем? Она сама не знала. Просто не хотела выглядеть неопрятной. Поймала себя на этом и разозлилась. Ей не должно быть дела до того, как она выглядит перед ним.

Через полчаса он появился в дверях. Снова собранный, собранный, в тёмном пальто, с которого ещё не сошёл дождь. Он оглядел комнату, остановил взгляд на Артёме, потом перевёл на Анну.

— Как он? — спросил коротко.

— Стабилен. Температура в норме. Пульс ровный. Я перевернула его, обработала. Всё в порядке.

— Хорошо.

Он подошёл к кровати, склонился над братом. Анна видела, как изменилось его лицо. Всего на мгновение в нём прорезалась усталость, едва уловимая складка меж бровей. Он провёл ладонью по лбу Артёма, убрал упавшую прядь. Это движение было почти нежным. Анна смотрела, не в силах отвести взгляд. Ей показалось, что она видит то, что он не показывает никому. И это пугало.

Он выпрямился, и лицо его снова стало непроницаемым.

— Завтра приедет врач, — сказал он, не глядя на неё. — Осмотрит Артёма. Ты будешь рядом. Но без своих замечаний. Поняла?

— Я не могу молчать, если увижу ошибку.

— Значит, сделаешь вид, что её нет.

Она сжала зубы, но промолчала. Он вышел так же внезапно, как и появился. Анна осталась стоять у кровати, слушая, как удаляются его шаги. В комнате снова стало тихо. Только дождь барабанил по подоконнику, да монитор попискивал, отсчитывая чьё-то чужое, застывшее между жизнью и смертью время.Она ещё долго стояла у кровати, глядя на дверь, за которой растворился его силуэт. В комнате было тихо, но эта тишина теперь не казалась пустой. Она была наполнена им — его шагами, его дыханием, его взглядом, который, казалось, всё ещё скользил по её лицу, как холодный луч. Анна провела ладонью по лбу, чувствуя, как пылает кожа. Ей хотелось выйти на воздух, вдохнуть сырость, смыть с себя это наваждение. Но за окном лил дождь, а дом держал её, как держит капкан.

Ночь снова прошла без сна. Она сидела в кресле, закутавшись в плед, и прислушивалась. Теперь звуков не было. Никто не крался по коридору, не замирал за дверью. Но от этого становилось не легче. Тишина давила, как предчувствие. Казалось, дом замер в ожидании чего-то важного, что вот-вот должно случиться.

Анна думала о завтрашнем враче. Кто он? Человек из города, подкупленный или запуганный? Или такой же изгой, как она, лишённый права заниматься медициной и потому готовый ехать в этот дом по первому зову? Ей было тошно от мысли, что придётся стоять рядом и молчать, даже если она увидит грубую ошибку. Профессиональная гордость, глубоко засевшая в ней, не умерла. Но хозяин ясно дал понять: здесь её знания значат меньше, чем её покорность.

Под утро Анна всё же забылась коротким, рваным сном. Ей снилась операционная. Бледный свет, зелёные простыни, инструменты, разложенные в идеальном порядке. Она держала скальпель, но руки дрожали. А на столе лежал Артём, и его лицо было повёрнуто к ней, и он смотрел на неё глазами своего брата. Она хотела закричать, но голос не слушался. Сон оборвался резко, как лопнувшая струна. Анна проснулась в холодном поту, чувствуя, как колотится сердце. В окне уже брезжил серый рассвет.

Она поднялась, умылась ледяной водой, долго смотрела на себя в зеркало. Из отражения на неё глядела женщина с заострившимися чертами, с тёмными кругами под глазами, в которых всё ещё тлел прежний огонь. Анна пригладила волосы, завязала их в хвост, сменила одежду. Надо было привести себя в порядок до приезда врача.

Вера Игнатьевна принесла завтрак раньше обычного. Поставила поднос на стол, внимательно посмотрела на Анну.

— Не спали? — спросила она, и в голосе её впервые проскользнуло что-то похожее на сочувствие.

— Немного, — призналась Анна. — Непривычно.

— Это пройдёт. Тут все сначала не спят. А потом привыкают.

— И вы?

— И я. Уже пять лет.

Анна отпила чай, ощущая, как тёплая жидкость растекается по телу. Ей захотелось спросить, кем был хозяин до того, как стал тем, кем стал. И что случилось с братом. Но она сдержалась. Вопросы могли быть лишними.

— Сегодня приедет доктор, — сказала экономка, словно прочитав её мысли. — Обычно он бывает по средам. Но вчера позвонил, сказал, приедет раньше. Не знаю почему.

— Как его зовут?

— Пётр Львович. Старик. Странный, но своё дело знает. Раньше работал в городской больнице. Только вы его не расспрашивайте. И не спорьте с ним.

Анна кивнула. Допила чай, съела немного овсяной каши. Есть не хотелось, но она заставила себя. Ей нужны были силы.

Доктор приехал около одиннадцати. За окном раздался шум мотора, хлопнула дверца. Анна выглянула. Во дворе стоял старенький «жигулёнок» мышиного цвета, из которого выходил грузный мужчина в мятом пальто и с потертой кожаной сумкой. Он двигался медленно, тяжело опираясь на трость. Лица не было видно из-под полей старой шляпы. Анна отодвинулась от окна и поправила одеяло на Артёме, хотя в этом не было необходимости.

Через несколько минут в коридоре послышались шаги и голос. Вера Игнатьевна провожала гостя. Дверь распахнулась, и в комнату вошёл Пётр Львович. Он снял шляпу, обнажив седые всклокоченные волосы, и оглядел Анну с головы до ног.

— Новенькая? — спросил он хриплым, прокуренным голосом.

— Анна Волкова.

— Знаю. Мне говорили. Ну, давайте посмотрим пациента.

Он подошёл к кровати, опустился на стул, достал из сумки стетоскоп. Двигался он медленно, но уверенно. Анна стояла в стороне, наблюдая. Ей хотелось отметить про себя каждый его жест, каждое движение. Старик был старой школы: прежде чем слушать лёгкие, согрел мембрану в ладони. Проверил зрачки, пульс, давление. Потом долго смотрел на записи в журнале, щурясь.

— Что-то у него влажность в лёгких повышена, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Вы его переворачивали?

— Да. Каждые три часа. И дренаж делаю.

— Сами?

— Я умею.

Старик хмыкнул, покосился на неё.

— То-то я смотрю, у вас и руки, и повадки не сиделкины. Вы, часом, не врач?

Анна напряглась. Хозяин велел молчать о её прошлом.

— Я медицинский работник, — уклончиво ответила она. — Долго работала в хирургии.

— Хирургия, значит. Это многое объясняет. Только здесь не режут. Здесь ждут.

— Чего ждут?

— Чуда. Или смерти. Как кому повезёт.

Он отвернулся к пациенту, продолжил осмотр. Анна стояла, стиснув руки. Ей хотелось спросить, как можно ждать чуда, если ничего не делать. Но она помнила предупреждение.

— Сколько он уже в этом состоянии? — спросила она осторожно.

— Полгода. Может, чуть больше. Я его с самого начала веду. Сначала прогноз был не такой уж безнадёжный. Потом что-то пошло не так. Инфекция, отёк, потом ещё что-то. Теперь вот.

— А что с его братом? — вырвалось у Анны.

Доктор поднял на неё взгляд. В его выцветших глазах мелькнуло любопытство.

— А что с ним?

— Я имею в виду, он... он навещает его?

— Каждый раз, когда я приезжаю, он в городе. Но здесь его не бывает. Только по вечерам заходит, постоит минуту и уходит.

Анна промолчала. Ей вспомнилось, как он провёл ладонью по лбу брата. Это было не минутное движение. В нём было столько скрытой боли, что у неё сжалось сердце. Но доктор, видимо, видел другое. А может, не хотел видеть.

— Ну что ж, — Пётр Львович откинулся на спинку, вытер руки платком. — Пока всё без изменений. Состояние тяжёлое, но стабильное. Если так пойдёт и дальше, он может пролежать ещё год. Или два. Или десять. Кто знает.

— А что нужно, чтобы он очнулся?

— Чудо, я же говорю. Или интенсивная реабилитация в хорошей клинике. Но её здесь нет. И вряд ли будет.

Анна смотрела на Артёма. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Ей вдруг пришло в голову, что он слышит их разговор. Что он заперт в своём теле, как в тюрьме, и не может ни ответить, ни пошевелиться. От этой мысли стало невыносимо.

— Может, стоило бы перевезти его? — тихо спросила она.

— Перевезти? — доктор усмехнулся. — Куда? В столицу? В частный центр? Это стоит денег. И не просто денег — связей, влияния. А у его брата, при всех его возможностях, есть дела поважнее.

Анна сжала зубы. Ей не понравился тон старика. В нём сквозило пренебрежение. Или зависть. Или усталость человека, который давно перестал верить в хорошее.

— И всё же, — продолжал Пётр Львович, укладывая стетоскоп в сумку, — если бы Артём пришёл в себя, многое изменилось бы. Для всех. Особенно для его брата.

— Почему?

Старик помолчал, словно раздумывая, стоит ли говорить. Потом наклонился чуть ближе, понизив голос:

— Говорят, из-за этого дома и всего, что вокруг, у братьев давно шла борьба. Артём был мягче. Не хотел продолжать отцовское дело. А старший... старший не тот человек, который отпустит. Вот и вышло, что младший лежит, а старший всё держит в кулаке.

Анна почувствовала, как по спине пробежал холод. Она не была готова к таким откровениям.

— Вы думаете, авария была не случайной? — спросила она одними губами.

— Я ничего не думаю, милочка. Я просто смотрю и вижу. А выводы пусть делают те, кому за это платят.

Он поднялся, взял трость. На лице его появилась усталость.

— Продолжайте уход. Через неделю приеду снова. Если что-то изменится — звоните. Телефон у Веры.

Он вышел, тяжело ступая. Анна осталась в комнате, словно оглушённая. Слова доктора звучали в ушах, как эхо. «Авария была не случайной»? Она запретила себе думать об этом. Но мысль уже пустила корни, оплела сознание липкими нитями. Анна опустилась на стул, закрыла лицо руками.