Инвентаризация порока

Майя М.

Инвентаризация порока

Глава 1. Точка невозврата

Дождь барабанил по куполу чёрного зонта, словно пытался достучаться до совести города, давно утратившего это рудиментарное чувство. Алиса стояла на тротуаре напротив особняка, который на всех картах города значился как частная резиденция без названия, и курила тонкую сигарету, пряча огонёк в ладони. Табачный дым смешивался с сырым воздухом, оседал на языке горьковатым привкусом. Она не курила уже два года, бросила в тот самый день, когда получила диплом с отличием и поклялась себе, что её жизнь будет подчинена только одному виду зависимости — точности. Но сейчас пальцы сами вытащили из пачки сигарету, а зажигалка щёлкнула с каким-то обречённым удовлетворением.

Особняк смотрел на неё тремя рядами тёмных окон. Свет горел только на первом этаже — приглушённый, желтоватый, словно за стёклами горели свечи, а не электрические лампы. Фасад из серого гранита, портик с массивными колоннами, лепнина в виде виноградных лоз, обвивающих каменные капители. Всё это выглядело так, будто было построено не в прошлом веке, а перенесено сюда прямиком из петербургских снов о величии, застывших в камне и отчуждении.

Алиса выбросила окурок в урну, поправила воротник пальто — строгого, тёмно-синего, купленного три года назад на последние деньги с расчётом на то, что хорошая вещь окупится сторицей. Она знала, как выглядит: слишком собранная для женщины, которая пришла сюда якобы по приглашению, слишком напряжённая для гостьи, слишком внимательная для случайной посетительницы. Её выдавали глаза — серые, холодные, с той особой цепкостью, которая свойственна либо следователям, либо аудиторам. Собственно, она и была аудитором. Лучшей в своём отделе, самой дотошной, самой принципиальной. Той, кому поручали дела, от которых отказывались другие.

Дело «Клуба избранных» — так она мысленно называла эту организацию, хотя официально у него не было даже названия — попало к ней на стол три месяца назад. Тонкая папка с грифом «внутреннее расследование», несколько фотографий, сделанных длиннофокусным объективом, распечатки банковских транзакций, обведённые красным маркером цепочки оффшорных переводов. Ничего прямого, ничего явного. Только косвенные улики, догадки, совпадения, которые по отдельности не значили ничего, а вместе складывались в картину, от которой у Алисы холодели пальцы.

Через этот особняк проходили деньги. Огромные деньги. Они втекали в него под видом благотворительных взносов, членских платежей, спонсорских пожертвований на культурные проекты, а вытекали — уже очищенными, обесцвеченными, растворившимися в десятках легальных активов. Никто не мог проследить всю цепочку до конца. Никто не мог связать имя хозяина особняка с нелегальными потоками. Он был безупречен. Безупречен настолько, что это само по себе казалось подозрительным.

Она изучила его биографию вдоль и поперёк. Лев Аркадьевич Вершинин, пятьдесят два года, потомственный предприниматель, меценат, коллекционер живописи, член попечительских советов трёх музеев и двух благотворительных фондов. Женат, двое детей, живут за границей. Публичных скандалов — ноль. Судебных исков — ноль. Даже штрафов за парковку — и тех нет. Идеальная репутация, как натёртый до блеска паркет в музее: ступить страшно, но если уж ступил — то след останется обязательно.

Алиса знала, что не должна была соглашаться. Это задание выходило за рамки её полномочий, нарушало протоколы, противоречило здравому смыслу. Но когда она впервые увидела в сводке расходов клуба строчку «пожертвование детскому приюту в размере пяти миллионов рублей» и одновременно с этим нашла в налоговой отчётности признаки вывода капитала через подставную строительную компанию, зарегистрированную на несуществующего человека, — что-то внутри неё щёлкнуло. Азарт. Холодный, расчётливый азарт, не имеющий ничего общего со страстью игрока. Скорее — с упрямством учёного, который наткнулся на аномалию и не может оставить её без объяснения.

Она сама инициировала проверку. Сама подала запрос. Сама, в обход начальства, вышла на контакт с одним из бывших членов клуба — человеком, который согласился говорить только на условиях полной анонимности. Он рассказал ей достаточно, чтобы понять: особняк — не просто место сбора богатых людей. Это был театр. Храм. Территория, на которой действовали другие законы, и деньги были лишь входным билетом. А за дверями, обшитыми дубовыми панелями, происходили вещи, о которых он говорил шёпотом, постоянно оглядываясь через плечо. И о которых Алиса не могла забыть, как ни старалась.

Она пересекла улицу, подошла к воротам. Чугунная решётка, стилизованная под старину, была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить одного человека. Камера над козырьком медленно повернулась, фиксируя её лицо. Алиса не стала прятаться — наоборот, подняла голову, позволила объективу рассмотреть себя. Она знала, что находится под наблюдением с момента, как вышла из такси на соседней улице.

Парадная дверь открылась, прежде чем она успела нажать на кнопку звонка. На пороге стоял человек, которого Алиса приняла сначала за дворецкого — высокий, прямой, в тёмном костюме, с гладко выбритым лицом и безразличным взглядом профессионального слуги. Но что-то в его осанке, в том, как он держал руки — не перед собой, а вдоль тела, чуть согнутые в локтях, — говорило о другой профессии.

— Алиса Сергеевна Прохорова? — произнёс он, не здороваясь.

— Да, — ответила она, — меня пригласил Лев Аркадьевич.

— Вас ждут. Прошу следовать за мной.

Она шагнула внутрь, и дверь за её спиной закрылась с мягким, вязким звуком, будто дом проглотил её и сомкнул челюсти.

Холл был огромен. Высоченный потолок терялся в полумраке, несмотря на массивную люстру, свисающую из него на длинной цепи. Света она давала немного — ровно столько, чтобы различить очертания, но не детали. Пол из мраморной плитки, чёрно-белой, выложенной в шахматном порядке, как в старинных европейских замках. Стены, обтянутые тёмным шёлком. Картины в тяжёлых рамах — портреты каких-то неизвестных Алисе людей с надменными лицами и тусклыми глазами.

Мужчина вёл её через анфиладу комнат, не оборачиваясь, не предлагая раздеться. Алиса сняла пальто сама, повесила на сгиб локтя, потом перекинула через плечо, чувствуя, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Она надела под низ тёмно-серое платье-футляр с закрытым воротом — слишком строгое, слишком официальное для этого места, но именно эта строгость была её бронёй.

Они прошли библиотеку — стены книжных полок, уходящих вверх на три этажа, лестницы с резными перилами, массивные столы с зелёными лампами. Прошли гостиную — камин, кожаные кресла, низкий столик с шахматами, фигуры на доске замерли в позиции, которую Алиса не смогла расшифровать. Прошли столовую с длинным дубовым столом, накрытым на двенадцать персон, хотя вокруг не было ни души.

Её шаги гулко отдавались от пола. Дом звучал пусто и гулко, как заброшенный театр, в котором декорации остались, а актёры ушли. Но Алиса не верила этой пустоте. Она кожей чувствовала присутствие — чьё-то дыхание за запертыми дверями, чьи-то взгляды в щелях между книжными стеллажами, чьё-то безмолвное присутствие в затемнённых углах.

Наконец они остановились перед дверью с позолоченной ручкой в форме львиной лапы. Мужчина постучал два раза, выждал паузу, затем открыл дверь и посторонился.

— Проходите.

Алиса вошла.

Кабинет был относительно небольшим, если сравнивать с остальными помещениями особняка. Квадратная комната с высоким окном, задёрнутым тяжёлыми шторами, с тёмно-красным ковром на полу, с большим письменным столом у дальней стены. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел человек.

Он выглядел ровно так, как на фотографиях, которые Алиса изучала в своём кабинете долгими вечерами. Пятьдесят два года, но на вид — чуть за сорок. Гладкая кожа, аккуратная седина на висках, придающая ему не старческое, а аристократическое достоинство. Тёмные глаза, посаженные глубоко и широко, как у человека, который привык смотреть на мир с некоторого расстояния. Губы тонкие, но не сжатые — скорее тронутые лёгкой полуулыбкой, затаённой, как зверёк в траве.

Он был одет в тёмно-зелёный бархатный пиджак, белую рубашку без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. На левой руке — перстень с тёмным камнем, слишком массивный для украшения, но сидевший на пальце так естественно, будто был его частью.

— Алиса Сергеевна, — произнёс он, не поднимаясь с места. Голос оказался ниже, чем она ожидала, с приятной хрипотцой, как у человека, который много курит дорогих сигар и редко повышает голос. — Присаживайтесь.

Он указал на кресло напротив стола — кожаное, с потёртыми подлокотниками, удобное на вид, но стоящее так, что свет от единственной лампы падал на сидящего в нём человека, оставляя хозяина кабинета в полутьме.

Алиса села. Пальто она так и держала в руках, не зная, куда его деть, и чувствуя от этого себя вдвойне уязвимой.

— Благодарю за приглашение, Лев Аркадьевич, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Признаться, оно стало для меня неожиданностью.

— В самом деле? — он улыбнулся уголком рта. — А мне казалось, вы давно ищете повода попасть в этот дом. И я решил пойти вам навстречу.

Он взял со стола стакан — тёмное стекло, янтарная жидкость на дне — и сделал маленький глоток, не отводя от Алисы взгляда.

— Вы удивлены. И стараетесь это скрыть. Это первое, что вас выдаёт.

Алиса заставила себя не отвести глаза.

— Я не знаю, о чём вы говорите. Я получила приглашение на благотворительный вечер вашего клуба. Насколько я понимаю, вы ищете нового аудитора для проверки финансовой отчётности.

— Именно так, — он поставил стакан, — именно так звучит официальная версия. И я не сомневаюсь, что именно её вы изложите в своём отчёте, если таковой случится. Но мы оба знаем, Алиса Сергеевна, что вы здесь не ради благотворительности.

Она промолчала. Тишина в кабинете сгустилась, стала почти осязаемой, как туман за окном. Тишина была союзницей в её профессии. Люди не выдерживали пауз и начинали говорить лишнее. Но этот человек, судя по всему, тоже знал этот приём.

— Вы работаете в консалтинговой компании «Горизонт» на должности ведущего аудитора, — продолжил он, не дождавшись ответа. — Восемь лет безупречной службы. Три повышения за последние пять лет. Вас называют самой талантливой в отделе, но при этом — самой неудобной. Вы отказываетесь закрывать глаза на несоответствия в отчётности. Вы срываете сделки. Вы наживаете врагов. Ваш непосредственный начальник мечтает от вас избавиться, но не может, потому что за вас держится кто-то выше. И этот кто-то — не из вашей компании.

Он говорил спокойно, размеренно, как будто зачитывал хорошо отрепетированный доклад, но при этом каждое слово было нацелено точно, как пуля в мишень.

— И последние три месяца вы занимаетесь делом, которого в официальном реестре вашей компании не существует. Это ваша личная инициатива. Ваша собственная охота. Вы роетесь в финансовых хвостах, которые тянутся к этому дому. Вы пытаетесь найти то, что, как вам кажется, здесь спрятано. И вы верите, что это у вас получится.

Он замолчал. Взял стакан, снова сделал глоток.

— Я прав?

Алиса почувствовала, как внутри неё что-то натягивается, как тетива. Каждый её инстинкт кричал: отрицать, уходить, немедленно встать и выйти. Но вместо этого она откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях.

— Если предположить, что вы правы, то мой визит сюда — ошибка. Причём с моей стороны.

— А если предположить, что вы пришли сюда именно потому, что я прав? — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни тепла, ни холода. — Видите ли, Алиса Сергеевна, я знаю о вас всё. Ваша фамилия, ваша должность, ваш график работы, ваш бывший муж, ваша мать, живущая в Калуге, ваша привычка пить по утрам кофе с кардамоном и ваша неспособность пройти мимо несправедливости. Я знаю, что вы сняли ту квартиру на Фонтанке, потому что из её окна виден этот особняк. И я знаю, что вы приходили к воротам трижды за последнюю неделю. Первый раз — просто пройти мимо. Второй — сфотографировать камеры. Третий — сегодня.

Она ничего не ответила.

— Поэтому давайте отбросим условности, — он подался вперёд, положил локти на стол, и свет лампы выхватил из полумрака его лицо, — и поговорим как взрослые люди, которые понимают правила игры.

— Я не играю в игры, — сказала она.

— Играете, — сказал он. — Вы делаете это с того самого момента, как подали первый запрос о проверке. И вы проигрываете.

Он произнёс это не с угрозой, а с констатацией факта, как врач, сообщающий диагноз. Алиса заставила себя не отреагировать.

— Что вам нужно?

— Мне? — он поднял брови. — Мне нужно, чтобы талантливый человек, сидящий сейчас передо мной, перестал тратить своё время и мои нервы на пустую погоню. Мне нужно, чтобы вы либо ушли из этого дела, либо — вошли в него полностью. Потому что третьего пути нет.

— И что значит — войти полностью?

Он не ответил сразу. Встал. Прошёлся по кабинету — неторопливо, заложив руки за спину, как делают хозяева, обходящие свои владения. Остановился у окна, отдёрнул край шторы, посмотрел на дождь.

— Сегодня в клубе особый вечер, — сказал он, не оборачиваясь. — Собрание всех членов. Редкое событие, бывает не чаще двух-трёх раз в год. Я пригласил вас, потому что хочу, чтобы вы увидели всё своими глазами. Без посредников, без сплетен, без этих жалких рассказов бывшего члена, которого вы нашли и который, к слову, лжёт вам в половине сказанного.

Алиса напряглась. Он знал про источник. Знал всё.

— И что же я там увижу?

— Увидите клуб. Увидите людей. Увидите то, чем мы занимаемся, и, возможно, поймёте, что ваши подозрения — плод воображения, разогретого профессиональной паранойей.

— А если не пойму?

Он повернулся к ней. Свет из окна за его спиной очерчивал силуэт, делая его выше и темнее, чем он был на самом деле.

— Тогда мы заключим пари.

— Пари?

— Да. Простое и честное. Вы получите доступ ко всему, что пожелаете. Все документы, все помещения, все люди. Единственное условие — вы проводите свою проверку здесь, внутри, под моим наблюдением и с полным погружением. Если в течение месяца вы найдёте то, что ищете — реальные доказательства преступной деятельности, а не догадки и совпадения, — я дам показания против себя и всех, кто замешан. Я сдамся властям добровольно. Полностью и безоговорочно.

Он сделал паузу, давая ей осмыслить.

— Если же нет...

— Если же нет? — переспросила она, хотя уже знала, что услышит что-то, что ей не понравится.

— Если же нет, вы станете моей личной гостьей на один месяц. Игрушкой, если хотите. Вы будете исполнять любые желания, которые возникнут у меня и у членов клуба. Любые.

Он произнёс это буднично, как говорят о погоде. Алиса смотрела на него, пытаясь найти в его лице хотя бы тень шутки. Тени не было.

— Вы предлагаете мне продать себя в рабство в обмен на иллюзию доступа?

— Я предлагаю вам сделку, — поправил он. — Вам кажется, что вы охотитесь на нас. Но посмотрите на ситуацию трезво: вы одна. У вас нет поддержки сверху. Ваше начальство ничего не знает. Если вы исчезнете, никто не поднимет тревогу. Вы — маленький винтик в большой машине, возомнивший себя деталью двигателя. Я даю вам шанс доказать обратное. Или — отступить и жить спокойно. Выбор за вами.

Алиса почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от страха — от брезгливости. Он говорил об этом так, как говорят о переезде на другую квартиру или смене работы. Рабство, игрушка, желания — слова, которые в его устах звучали как термины из делового контракта.

— И что будет, если я сейчас встану и уйду?

— Ничего. Дверь открыта. Вы уйдёте, и мы больше не встретимся. Но в этом случае вы никогда не узнаете, правы вы были или нет. Вы будете жить с этим знанием — вернее, с его отсутствием — до конца своих дней.

Он снова сел за стол. Теперь его лицо было полностью освещено, и Алиса увидела то, чего не замечала раньше: лёгкий след усталости под глазами, едва заметную дрожь в уголке рта. Человеческое. Слишком человеческое для монстра, каким он ей представлялся.

— Я знаю, что вы сейчас чувствуете, — сказал он мягче. — Отвращение. Гнев. Страх, который вы пытаетесь превратить в презрение. Это нормально. Но подумайте вот о чём: я не заставляю вас. Я предлагаю. Вы можете отказаться. Многие отказывались.

— И что с ними стало?

— Они ушли. — Он пожал плечами. — Живут своей жизнью. Некоторые до сих пор работают в вашей сфере.

— А те, кто согласился?

Он улыбнулся — теперь уже откровенно, обнажив ровный ряд зубов.

— А вот этого я вам не скажу. По крайней мере, пока.

Алиса откинулась на спинку. Мысли метались, как птицы в клетке. С одной стороны, всё, чему её учили, всё, во что она верила, кричало: беги. Беги из этого дома, из этого города, стирай файлы, меняй телефон. С другой — там, в глубине, под слоями профессиональной осторожности, под толщей здравого смысла, билось что-то иное. Азарт. Тот самый, о котором она думала, подходя к воротам. И ещё — уязвлённая гордость. Он бросил ей вызов. Он поставил её в позицию загнанного зверя, но оставил лазейку. И эта лазейка была так соблазнительно широка, что не войти в неё казалось трусостью.

— Вы даёте месяц, — произнесла она наконец. — Что именно вы имеете в виду под «полным доступом»?

— Именно то, что я сказал. Вы сможете просматривать любые документы, которые хранятся в этом здании. Вы сможете задавать вопросы любому члену клуба — при условии, что это не нарушает устав, о котором я вам расскажу, если вы согласитесь. Вы сможете жить здесь, если пожелаете. Или приезжать каждый день. Единственное ограничение — вы не сможете выносить отсюда документы. Только записи, сделанные собственной рукой, и только по памяти.

— И вы действительно думаете, что я поверю в возможность выиграть?

— Я думаю, вы умны. И этого достаточно.

Алиса смотрела на него, не мигая. Тишина в кабинете звенела, как натянутая струна. Она перебирала в уме варианты. Уйти — безопасно, но значит признать поражение. Остаться и играть по его правилам — опасно, но это единственный шанс добраться до правды. И ещё был третий вариант, о котором он не сказал, но который читался в его взгляде: остаться и проиграть. Стать частью этого дома, раствориться в нём, как сахар в горячем чае.

Но Алиса не умела растворяться.

— Хорошо, — произнесла она, и сама удивилась тому, как твёрдо это прозвучало. — Я согласна.

Он улыбнулся, но не так, как раньше. Теперь в этой улыбке было что-то похожее на уважение. Или на предвкушение.

— Замечательно. Тогда — добро пожаловать в клуб.

Он хлопнул в ладоши. Дверь за спиной Алисы открылась, и в кабинет вошёл тот же безмолвный человек, который провожал её сюда.

— Проводи нашу гостью в гардеробную. Подбери ей что-нибудь соответствующее вечеру. И покажи её комнату.

— Мою комнату?

— Разумеется. Сегодняшний вечер будет долгим. Не думаю, что вам захочется возвращаться через весь город под дождём. К тому же — пари начинается с этой минуты. А значит, вы теперь — часть этого дома, хотите вы того или нет.

Он поднялся, обошёл стол, подошёл к ней вплотную. Алиса почувствовала запах его парфюма — тёмный, с нотами дыма и кожи. Он наклонился к её уху, но не коснулся.

— И ещё, Алиса Сергеевна. Прежде чем вы сделаете первый шаг в этот зал, подумайте о том, что обратной дороги не будет. Вы можете всё. Но не всё сможете забыть.

Он выпрямился, отступил.

— Увидимся внизу. Через час.

Она встала. Колени чуть дрожали, но она заставила себя выпрямиться, расправить плечи, поднять подбородок. Она встретилась с ним взглядом и не отвела глаз.

— Я готова.

— Вот и славно, — сказал он.

И впервые за весь вечер в его голосе прозвучало нечто, похожее на интерес.

Мужчина, ожидавший у двери, снова повёл её по коридорам. На этот раз — в противоположную сторону, вглубь особняка. Алиса шла за ним, считая шаги, запоминая повороты, фиксируя в памяти каждую деталь. Она уже начала работать.

Они поднялись по лестнице на второй этаж, прошли длинным коридором с ковровой дорожкой, приглушавшей шаги, остановились перед дверью из светлого дерева. Внутри оказалась комната — небольшая, но уютная: широкая кровать с балдахином, трюмо с овальным зеркалом, кресло, платяной шкаф. Окно выходило во внутренний дворик, закрытый от посторонних глаз.

— В шкафу — несколько вариантов платьев, — сказал провожатый, не входя внутрь. — Выберите то, что посчитаете уместным. Туфли на нижней полке. Ванная комната — направо.

— Я не просила...

— Таковы правила, — перебил он. — В этом доме гости не ходят на вечера в том, в чём пришли с улицы. Если вам понадобится помощь — нажмите кнопку на стене.

Он закрыл дверь. Алиса осталась одна.

Она подошла к окну, посмотрела на дождь, на тёмные деревья внизу, на каменную ограду, отделявшую дворик от остального сада. Потом села на край кровати, закрыла лицо ладонями и несколько секунд сидела неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию. Сердце билось где-то в горле, но мысли, как ни странно, были ясными.

Она сделала шаг в ловушку. Добровольно. Осознанно.

Поднявшись, она подошла к шкафу, распахнула дверцы. На вешалках висели платья — тёмные, струящиеся, одно — глубокого чёрного, другое — винного, третье — тёмно-синего бархата с открытой спиной. Внизу — три пары туфель, все на высокой шпильке, все без задников. Как будто кто-то заранее подобрал размер.

Алиса сняла своё строгое платье, аккуратно повесила на спинку кресла. Потом долго стояла перед зеркалом, разглядывая собственное тело так, будто видела его впервые. Худые плечи, узкая талия, бледная кожа с едва заметными веснушками на груди. Она не была красавицей в классическом понимании, но что-то в её лице — резковатые скулы, тонкий нос, тёмные брови, изогнутые вопросительно — притягивало взгляд. Она знала это. И умела этим пользоваться.

Выбрав винное платье, она надела его, расправила складки, застегнула молнию на боку. Ткань холодила кожу. Туфли пришлись впору — как влитые.

Ванная комната оказалась отделана мрамором, с огромным зеркалом во всю стену и раковиной в форме раковины. Алиса ополоснула лицо холодной водой, поправила волосы, заколов их наверх, чтобы открыть шею. Нанесла минимум косметики — только тени и помаду, найденные в ящике. Помада была тёмная, почти чёрная в тюбике, но на губах превращалась в благородный винный оттенок.

Она посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрела незнакомка: слишком ухоженная, слишком спокойная, слишком уверенная. Настоящая гостья этого дома. Настоящая охотница, спрятавшая когти.

Алиса улыбнулась отражению. Улыбка вышла кривоватой.

Ровно через час она спустилась на первый этаж.

Главный зал клуба располагался за массивной дверью, которую она не заметила при первом осмотре. Теперь эта дверь была распахнута, и из неё лился тёплый свет, слышалась приглушённая музыка, доносился негромкий гул голосов. Провожатый ждал её у подножия лестницы. Он окинул её взглядом, и Алисе показалось, что в его глазах мелькнуло одобрение.

— Прошу.

Она вошла.

Зал был огромен, но не подавлял. Высокий потолок с росписями в стиле старых мастеров, стены, обитые тёмным деревом, камин в дальнем конце, в котором горел настоящий огонь. Люди — их было не больше двадцати пяти человек — стояли и сидели небольшими группами, говорили негромко, но явно оживлённо. Мужчины во фраках и смокингах, женщины в вечерних платьях, с обнажёнными плечами и драгоценностями, блестевшими в свете сотен свечей.

Алиса огляделась. Лиц она не знала — во всяком случае, здесь не было ни одного человека, которого она могла бы назвать по имени. Но она узнала породу. Те самые старые деньги, о которых говорил её источник, — люди, чьи фамилии не появляются в рейтингах богатейших, но чьи решения двигают этими рейтингами.

На неё смотрели. Оценивали. Перешёптывались.

Алиса прошла вглубь зала, взяла с подноса проходящего официанта бокал шампанского, сделала маленький глоток. Пузырьки лопались на языке. Она искала его глазами — хозяина. И нашла.

Лев Аркадьевич стоял в дальней части зала, у камина, беседуя с пожилым седым господином и молодой женщиной в алом платье. Он был выше их, шире в плечах, и даже на расстоянии чувствовалась исходящая от него спокойная сила. Когда он повернул голову и встретился с Алисой взглядом, она снова испытала то же ощущение, что и в кабинете, — будто между ними натянулась невидимая нить, натянулась и задрожала.

Он слегка приподнял бокал. Алиса ответила едва заметным кивком.

Но в этот момент её внимание привлекло кое-что другое.

В углу зала, за колонной, стоял человек. Он был одет так же, как официанты, но держался иначе — не суетливо, а как-то слишком прямо, слишком напряжённо. Его лицо было обращено к залу, но взгляд — пуст, направлен в никуда. На шее у него был тонкий кожаный ошейник, почти незаметный под воротником рубашки, но Алиса заметила. И ещё она заметила, что его запястья стянуты ремешками, а на тыльной стороне левой ладони — татуировка: изогнутая линия, похожая на след от кнута.