Эхо желания

Эхо желания

Майя М.

© Майя М., 2026

ISBN 978-5-0070-2940-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая: Пленка тишины

Тишина в архиве была не пустой, а густой, плотной, словно сотканной из мириад пылинок, кружащих в лучах позднего послеполуденного солнца. Они медленно танцевали, эти золотистые частички, выхваченные из мрака узким лучом, пробивавшимся сквозь высокое запыленное окно. Эта тишина была живой, она дышала. Дышала запахом старой бумаги, кожи переплетов, едва уловимым ароматом древесного клея и времени — того самого, что оседает тонким, нестираемым налетом на вещах, переживших свои эпохи.

Варвара провела пальцами по корешкам папок, стоявших на полке, как солдаты в бесконечном строю. Ее движение было привычным, почти механическим. Раз — два — три. Подписи, сделанные черными чернилами, уже поблекли: «Дело №347-К», «Личная переписка. 1978—1982», «Фонодокументы. Необработанные». Именно на последней папке ее рука замерла.

«Необработанные». Это слово всегда вызывало в ней странное чувство — смесь жалости и любопытства. Как будто эти вещи, эти свидетельства чьих-то жизней, так и не дождались своего часа, своего слушателя, своего зрителя. Они лежали здесь, в забвении, в плену собственного немого крика.

Она достала тяжелую папку, и облачко пыли встрепенулось, закружившись в солнечном луче с новой силой. Варвара отнесла ее к своему столу, массивному, дубовому, с потертой столешницей, испещренной царапинами от перьев и карандашей многих десятилетий. Она была здесь временным хранителем, молодым специалистом, пришедшим на смену ушедшим на пенсию мэтрам. Эта работа была ее убежищем. Здесь, среди голосов прошлого, ей было проще забыть о гулкой пустоте собственной квартиры, о тикающих в такт ее одиночеству часах.

Папка скрипнула, открываясь. Внутри лежали несколько катушек с магнитной пленкой, аккуратно завернутые в желтоватые этикетки. На одной из них, самой старой на вид, чернила почти выцвели, но почерк, угловатый и резкий, все еще можно было разобрать: «Экспедиция. Лето 1972. Поселок Озерный. Записи фольклора. Исполнитель: А. Н.».

Варвара взяла катушку в руки. Пленка была холодной. Она ощутила странный трепет, словно держала не просто носитель информации, а чье-то застывшее сердцебиение. Решение пришло мгновенно. Старый реставрационный магнитофон «Яуза» стоял тут же, в углу, под специальным чехлом. Она сняла его, провела ладонью по темному, фактурному пластику корпуса. Аппарат был ее старым другом; они вместе оживляли немало голосов.

Руки сами совершали привычные движения: установка катушки, заправка пленки, проверка контактов. Пальцы сами нашли нужные кнопки. Глухой щелчок. Мотор загудел, пленка медленно поползла с одной бобины на другую. Сначала был только шум — шипение времени, белый шум пустоты. Варвара закрыла глаза, готовясь к привычным обрывкам песен, к голосам, повествующим о быте, о войне, о любви, давно ушедшей.

Но вместо этого из динамика, сквозь помехи, пробился смех.

Он был настолько ясным, настолько живым и непосредственным, что Варвара невольно вздрогнула и открыла глаза. Это был мужской смех — негромкий, немного сдержанный, но в его глубине таилась настоящая, неподдельная радость. Он звучал так, будто его источник находился не за сорок с лишним лет до нее, а в этой же комнате, за спиной.

За смехом последовал голос. Низкий, бархатный, с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания или от холодного воздуха.

«Ну что, бабушка Марфа, давайте вашу „Про татарский полон“, а то диктофону стыдно молчать станет. Он, понимаешь, не привык к такой тишине. Ему бы песен да прибауток».

Варвара замерла. Она слышала множество голосов в своей работе — усталых, надломленных, восторженных, строгих. Но этот… этот был другим. В нем не было ни казенщины, ни желания понравиться. В нем была какая-то внутренняя сила, теплота и в то же время грусть. Глубина, которая заставляла слушать, затаив дыхание.

Запись продолжалась. Голос разговаривал с кем-то невидимым, с бабушкой Марфой, уговаривая ее спеть, шутя, подбадривая. Потом зазвучала песня — старческая, дрожащая, но удивительно мелодичная. А Варвара уже не слышала слов. Она слышала только его. Его тихие подсказки, его одобрительное мычание, его дыхание.

Она не знала, как его звали. На этикетке стояли лишь инициалы «А. Н.». Александр? Алексей? Анатолий? Это не имело значения. Важен был голос. Он ворвался в ее тихую, упорядоченную жизнь, как внезапный порыв свежего ветра в закупоренной комнате.

Пленка закончилась. Автоматически щелкнул выключатель. Гулкая тишина архива обрушилась на Варвару с новой силой, но теперь она была невыносимой. Та тишина, что была до него, была наполнена покоем. Эта — зияющей пустотой.

Она перемотала пленку назад и нажала «пуск» снова. И снова. Она слушала тот же самый отрывок снова и снова, пока голос не начал звучать в ее голове даже тогда, когда магнитофон молчал. Она ловила каждую интонацию, каждый смешок, каждый вздох. Она пыталась представить его лицо. Какие у него глаза? Темные, наверное. Или светлые? Как он улыбается? Высокий он или нет? Ее воображение, обычно такое скудное на детали, связанные с живыми людьми, теперь работало с лихорадочной быстротой.

Это было безумием. Она понимала это. Влюбиться в голос с сорокалетней пленки? Это звучало как сюжет для самого пафосного мелодраматического романа, тех самых, что она презирала за нереалистичность. Но сейчас она сама оказалась внутри такого сюжета, и это было мучительно реально.

Дни слились воедино. Работа стала не обязанностью, а навязчивой идеей. Она искала его. Просматривала все сопутствующие документы, все описи, все журналы учета. Она нашла несколько упоминаний об экспедиции 1972 года. Руководил ею некий Аркадий Николаевич Никольский, этнограф. Это был он? А. Н. Аркадий Николаевич.

Имя обрело плоть. Теперь он был для нее не просто «А. Н.», а Аркадий. Аркадий Никольский. Она произносила это имя шепотом, и оно отзывалось в ней странным эхом — сладким и тревожным одновременно.

Она нашла его фотографию. В одном из альбомов, посвященных конференции семидесятых годов, было маленькое, зернистое черно-белое фото. Группа людей, и среди них — молодой мужчина. Высокий, с прямыми, почти гордыми плечами. Темные волосы, зачесанные назад, открывающие высокий лоб. Взгляд, устремленный куда-то поверх голов фотографа, задумчивый и немного отстраненный. Он не улыбался. Но в уголках его глаз залегли лучики мелких морщинок — следы улыбок, которые, должно быть, часто озаряли его лицо. Именно таким она и представляла его.

Варвара смотрела на фотографию, и сердце ее бешено колотилось. Это был он. Она знала. Это был тот самый голос.

Она продолжила свои поиски, превратив их в тайную миссию. Она узнала, что он защитил диссертацию, опубликовал несколько монографий по народному фольклору Русского Севера. Узнала, что он был женат. Это открытие стало для нее тупым, болезненным ударом. Конечно, он был женат. Какой-нибудь Ларисе или Светлане, у них были дети, внуки. Он жил своей жизнью, полной своих забот, своих радостей и печалей, совершенно не подозревая, что где-то в будущем молодая женщина по имени Варвара слушает его смех и плачет от бессилия.

Однажды вечером, когда архив опустел и осталась только она да бесконечные полки с прошлым, она нашла нечто большее. В папке с личными делами сотрудников института за тот период лежала тонкая стопка писем. Деловых, сухих. И среди них — конверт с обратным адресом, написанным тем самым угловатым почерком, что был на этикетке катушки. Адресовано было не институту, а лично старшему архивариусу, Петру Ильичу.

Она с почти благоговейным трепетом развернула лист.

«Дорогой Пётр Ильич!

Шлю Вам материалы по последней экспедиции. Песни, что удалось записать, поистине уникальны. Особенно одна, о которой я, пожалуй, напишу отдельную статью. Но дело не в этом.

Пётр Ильич, я столкнулся с необъяснимым явлением. Во время прослушивания и расшифровки записей я наткнулся на фрагмент, которого, уверен, не делал. Среди голосов жителей поселка, среди песен и рассказов, есть другой голос. Женский. Она что-то напевает, очень тихо, почти шепотом. Мелодия мне незнакома, и слова разобрать невозможно. Но этот голос…

Я не суеверен, Пётр Ильич, Вы знаете. Я человек науки. Но этот голос преследует меня. Он звучит в моих снах. Он настолько ясный, настолько реальный, будто она находится в одной комнате со мной. Я проверял аппаратуру, я переслушивал все пленки — этого отрывка больше нигде нет. Создается впечатление, что он возник сам по себе, как будто эфирная помеха, но слишком уж осмысленная.

Я начал его искать. Не в записях, а в жизни. Это безумие, я понимаю. Но я ловлю себя на том, что всматриваюсь в лица незнакомых женщин на улицах, в метро, в читальных залах, в надежде узнать ее. Я ищу тот самый голос. Я ищу ее.

Простите за это сумбурное письмо. Видимо, устал. Передавайте привет супруге.

С уважением, Ваш А. Никольский.

15 октября 1972 года».

Варвара перечитала письмо. Потом еще раз. Ее руки дрожали. Кровь отхлынула от лица, оставив ощущение ледяного холода. Он слышал ее? Но это было невозможно. Она не существовала в 1972 году. Ее родители только-только познакомились. Это была какая-то ошибка, игра воображения, совпадение.

Но письмо было реальным. Оно лежало перед ней, пожелтевшее, с выцветшими чернилами. И слова, которые он написал, были ее словами, ее чувствами, вывернутыми наизнанку. Он, сорок лет назад, испытывал то же самое, что и она сейчас. Одержимость. Поиск призрака. Любовь к голосу, которого не может быть.

Она медленно подняла голову и посмотрела на старый магнитофон. Пленка с его голосом все еще была на нем. Тишина вокруг сгущалась, наполняясь новыми смыслами. Это была уже не тишина забвения, а тишина ожидания. Томительного, невыносимого ожидания.

Она не знала, что делать с этим открытием. Кому рассказать? Кто ей поверит? Врачу? Психиатру? Ей бы прописали успокоительное и велели взять отпуск.

Нет. Это была ее тайна. Их тайна. Странная, мистическая связь, перекинувшаяся через пропасть лет, как мост из паутины.

Варвара снова нажала кнопку. Голос Аркадия снова заполнил комнату. Он снова смеялся, шутил с бабушкой Марфой. Но теперь Варвара слышала в этом смехе не только радость. Она слышала ту же тоску, то же недоумение, тот же вопрос, что звучал и в ее сердце.

«Где ты?»

И она, глядя на его фотографию, мысленно отвечала ему, как будто он мог ее услышать сквозь толщу лет, сквозь пленку тишины, отделявшую их миры.

«Я здесь, Аркадий. Я здесь. И я тебя ищу».

А за окном медленно спускался вечер, и последние солнечные лучи догорали на стеклах высоких окон архива, окрашивая пыль в кроваво-золотой цвет. Где-то там, в прошлом, может быть, в этот самый момент, молодой Аркадий Никольский сидел за своим столом, вслушиваясь в старую запись, пытаясь разобрать слова незнакомого женского голоса, который не должен был существовать. И он, как и она, чувствовал, что они не одни. Что где-то есть кто-то, кто ждет. Кто ищет. Кто слушает эхо.

И это эхо, преодолевая время и пространство, медленно, но верно, начинало свой путь навстречу.

Глава вторая: Запись, которой не было

Варвара не помнила, как добралась домой. Письмо Аркадия Никольского жгло ее сознание, словно раскаленный уголь, завернутый в пожелтевшую бумагу. Слова «я ищу ее» эхом отдавались в такт ее собственному сердцебиению, гулкому и неровному, заполнявшему собой звенящую тишину ее квартиры.

Она жила одна в старом доме с высокими потолками и толстыми стенами, которые прекрасно хранили не только тепло, но и одиночество. Обычно этот простор, эти книжные полки, доставшиеся от деда, и вид на тихий дворик успокаивали ее. Но сейчас стены давили. Они были свидетелями ее странной, почти болезненной одержимости, и теперь, с новым знанием, эта одержимость приобрела зловещий, сюрреалистичный оттенок.

Она бросила сумку на потертый диван и, не включая света, подошла к окну. За стеклом медленно гасли краски короткого зимнего дня. Снег, выпавший накануне, лежал пушистым, нетронутым покрывалом, отражая тусклый свет фонарей. Мир за окном был реальным, осязаемым: прохожие, спешащие по своим делам, огни в окнах напротив, далекий гул города. А ее мир — мир архива, старых пленок и голоса из прошлого — трещал по швам, превращаясь в нечто невозможное.

Варвара достала из внутреннего кармана пальто скомканный листок — ксерокопию того самого письма. Она не могла оставить оригинал, это было бы преступлением против своей же профессии, но и расстаться с этими словами была не в силах. Она разгладила его дрожащими пальцами на холодном подоконнике и вновь принялась читать, впиваясь в каждую букву.

«…Я начал его искать. Не в записях, а в жизни. Это безумие, я понимаю…»

Он слышал ее. Или кого-то, очень на нее похожего. Но как? Логика, здравый смысл, все, во что она верила, восставало против этого факта. Ученый, этнограф, человек, привыкший иметь дело с фактами, писал о голосе-призраке, о помехе, которая преследовала его в снах.

Ей вспомнился ее собственный недавний сон. Ей снилось, что она идет по бесконечному коридору архива, но полки состоят не из папок, а из магнитных лент, которые шелестят и переливаются, как струи воды. И в конце коридора, у самого окна, стоит он, Аркадий. Не молодой, каким он был на фотографии, а именно таким, каким он должен быть сейчас — пожилым, седым. Он оборачивается, и его взгляд, тот самый, задумчивый и отстраненный, теперь полон бездонной печали. Он что-то говорит, но она не слышит слов, лишь тот самый, знакомый до боли, низкий тембр его голоса, который обволакивает ее, как теплое одеяло. Она пытается подойти ближе, но расстояние между ними не сокращается. Она пытается крикнуть, но не может издать ни звука. Проснулась она с ощущением ледяной тоски и с одним-единственным словом на губах, своим именем, которое, как ей показалось, произнес он.

Теперь этот сон казался ей не просто игрой подсознания, а чем-то большим. Щелью. Приоткрытой дверью.

«Нет, Варвара, остановись, — строго сказала она себе вслух. Голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Ты сходишь с ума. Это совпадение. Странное, необъяснимое, но совпадение».

Но другая часть ее, та, что замирала каждый раз, когда из динамика раздавался его смех, та, что часами могла смотреть на его фотографию, знала — это не совпадение. Это связь. Абсурдная, мистическая, невозможная, но связь.

Она подошла к своему старому проигрывателю, доставшемуся ей в наследство от отца, и включила его. Зазвучал Шопен, ноктюрн. Музыка, обычно умиротворявшая ее, сейчас казалась чужой и назойливой. Она выключила ее. Тишина снова поглотила комнату, и в этой тишине зазвучал его голос. Он жил в ней теперь постоянно, фоном, встроенным в ритм ее мыслей.

Что ей было делать? Написать ему письмо? Смехотворная идея. Он жил в другом времени. Его, скорее всего, уже нет в живых. Эта мысль, холодная и безжалостная, кольнула ее с новой силой. Он был для нее так жив, так реален, а на самом деле он был лишь тенью, отзвуком, эхом. Он мог умереть, так и не узнав, кем был тот голос. Так и не найдя ее.

А что, если попытаться найти его? Не его самого, а следы. Узнать, что с ним стало. Может быть, у него остались родственники. Может быть, он оставил после себя дневники, какие-то записи. Мысль загорелась в ней слабой, но упрямой искрой. Это было хоть какое-то действие, движение вперед, пусть и в прошлое. Это было лучше, чем медленно сходить с ума в четырех стенах.

На следующее утро Варвара отправилась в архив с твердым, хотя и безумным, решением. Она должна найти все, что связано с Аркадием Никольским. Все.

Ее коллеги, немногочисленные сотрудницы предпенсионного возраста, заметили ее странное состояние.

«Варя, ты вся какая-то бледная, — покачала головой Анна Викторовна, старший архивариус, женщина с добрым лицом и цепкой памятью. — Не перетрудись. Эти старые бумаги всю душу могут вытянуть».

«Я просто плохо спала, — соврала Варвара, пытаясь придать своему лицу беззаботное выражение. — Кофе не помогает».

«Береги себя, девочка, — вздохнула Анна Викторовна. — Молодость не вечная».

Варвара кивнула и поспешила к своему столу, чувствуя себя предательницей. Эти люди доверяли ей, видели в ней перспективного, спокойного специалиста, а она занималась едва ли не спиритизмом, рылась в личных делах давно умершего человека, движимая одержимостью, которую сама не могла объяснить.

Она провела весь день в отделе кадрового делопроизводства, просматривая пыльные тома личных дел сотрудников института за семидесятые, восьмидесятые, девяностые годы. Руки ее дрожали, когда она наткнулась на дело Никольского Аркадия Николаевича.

Она открыла толстую картонную папку. Внутри лежали анкеты, автобиографии, характеристики, приказы о назначениях и повышениях. Сухая канцелярская проза жизни. Она узнала, что он родился в 1945 году, в Ленинграде. Окончил филологический факультет ЛГУ. Женился в 1970 году на Никольской (в девичестве — Семеновой) Ларисе Дмитриевне. Детей, согласно анкетам, не было.

Ее сердце сжалось. «Женился… Лариса Дмитриевне». У него была жена. Реальная, живая женщина, которая готовила ему завтрак, гладила рубашки, ждала его из экспедиций. Варвара почувствовала острое, почти физическое чувство стыда. Она, как вор, влезала в чужую жизнь, в чужой брак. Ее чувства к нему, столь чистые и возвышенные в ее собственном восприятии, вдруг показались ей грязными и недостойными.

Но она не могла остановиться. Она листала дальше. Приказы, командировки, благодарности… И вот — приказ об увольнении по собственному желанию. 1985 год.

Почему? У него была прекрасная карьера, он был на хорошем счету. Почему он уволился?

Она продолжила поиски. В следующих томах его личное дело уже не фигурировало. Он исчез из института. Куда? Она проверила базу опубликованных работ. После 1985 года его публикации почти прекратились. Последняя статья датировалась 1989 годом в малотиражном провинциальном сборнике. И все.

Он пропал. Словно растворился.

Отчаявшись, она вернулась к папкам с экспедиционными материалами 1972 года. Может быть, там есть что-то еще. Какая-то зацепка. Она пересмотрела все этикетки, все сопроводительные документы. И снова ее взгляд упал на ту самую катушку, с которой все началось. «Экспедиция. Лето 1972. Поселок Озерный».

Что-то щелкнуло в ее памяти. В письме к Петру Ильичу он писал: «Особенно одна, о которой я, пожалуй, напишу отдельную статью». О какой песне речь? Она установила пленку на магнитофон и на этот раз стала слушать не его голос, а содержание. Она слушала старые, протяжные песни, рассказы о жизни, о войне. И вот, ближе к концу записи, после очередной песни в исполнении бабушки Марфы, Аркадий спросил:

«А ту, последнюю, про туман на озере и про девушку-невесту, вы не споете? Ту, что вы мне вчера напевали у костра?»

Голос бабушки, старческий и дребезжащий, ответил: «Эх, милок, ту не спою. Не выходит. Песня та не простая. Она, слышь, как заклятье. Ее только раз спеть можно, когда сердце совсем изныло. А второй раз — сила уходит. Ее только раз, да и то, шепотом, окаянному ветру в поле».

«Но вы же мне напели?» — настаивал Аркадий.

«Напела кусочек. Так, для слуха. А всю — ни-ни. Не моя это песня. Она ничья. Она сама по себе, как эхо. Придет и уйдет».

Разговор переключился на что-то другое, но Варвара замерла. «Песня, как заклятье». «Как эхо». Шепотом. Вчера у костра. Значит, он записал ее? Тот самый отрывок, который позже услышал в своем кабинете как посторонний голос?

Она прокрутила пленку дальше, до самого конца. Никакого женского голоса. Только шум, шипение и щелчок окончания записи.

Значит, той записи, о которой он писал, здесь не было. Ее изъяли? Или он ее не сдал? Может быть, она осталась у него?

Мысль билась в ее сознании, как птица в стекло. Та самая запись, голос-призрак, который он слышал, возможно, существовала. И если он ее не уничтожил, она могла сохраниться. Где-то среди его личных вещей.

Но где искать его личные вещи спустя столько лет? Его квартира? Его наследники? Жена, Лариса Дмитриевна… Если она еще жива, ей должно быть под восемьдесят. Придет к ней незнакомая девушка и спросит про какую-то сорокалетнюю запись? Ее примут за сумасшедшую.

Варвара чувствовала, что зашла в тупик. Она сидела, уставясь в стену, и снова, в который раз, прокручивала в голове его голос. Его слова из письма: «Я ищу ее».

И вдруг ее осенило. Он искал ее не только на улицах. Он был ученым. Системным человеком. Он должен был вести дневники. Записывать свои наблюдения, свои мысли. Если этот голос так сильно его потряс, он не мог не оставить об этом более подробных записей. Более личных, чем короткое письмо коллеге.

Где могут быть его дневники?

Она вспомнила, что в те годы многие интеллигенты, опасаясь обысков, не хранили личные дневники дома. Сдавали их в спецхраны библиотек под грифом «на временное хранение» или отдавали на попечение надежным друзьям. Может быть, он поступил так же?

У нее была одна зацепка. Его последняя статья, 1989 года, была опубликована в сборнике, изданном небольшим краеведческим музеем в городе N. Город был расположен в нескольких сотнях километров от Москвы. Почему он, столичный ученый, опубликовал работу в таком месте? Может быть, он переехал туда? Может, там жил кто-то из его родственников? Или там находился тот самый «надежный друг»?

Решение созрело мгновенно. Она возьмет отпуск. Она поедет в этот город. Это было безумием, тратой времени и денег, но она не могла иначе. Она должна была попытаться. Она чувствовала, что этот голос, эта связь — единственное по-настоящему важное дело в ее жизни. Все остальное — работа, быт, условности — померкло перед этой загадкой.

Она подала заявление на неделю за свой счет, сославшись на семейные обстоятельства. Анна Викторовна посмотрела на нее с беспокойством, но ничего не сказала. Варвара купила билет на поезд и, почти не спавшую ночь, в состоянии, среднем между лихорадочной ажитацией и парализующим страхом, отправилась в путь.

Поезд шел долго, мерно покачиваясь. За окном проплывали заснеженные поля, темные леса, маленькие станции. Варвара смотрела в окно, но не видела пейзажей. Она видела его лицо. Она слышала его голос. Она представляла, как он, молодой, полный сил, едет в ту самую экспедицию, в поселок Озерный, и слышит у костра обрывок странной песни. Песни-заклятья.

Город N встретил ее серым, низким небом и мокрым, колючим снегом. Он был тихим, провинциальным, с одноэтажными домами и широкими, почти пустынными улицами. Краеведческий музей оказался в старом, нуждающемся в ремонте здании бывшего купеческого особняка.

Варвара вошла внутрь, согревая замерзшие руки. В небольшом зале царила уютная, немного сонная атмосфера. Пахло воском и старыми книгами. За столом сидела женщина лет шестидесяти, в очках, вязавшая что-то сложное и ажурное.

«Здравствуйте, — робко начала Варвара. — Меня зовут Варвара. Я из Московского государственного архива. Мы… мы разыскиваем некоторые материалы, связанные с этнографом Никольским Аркадием Николаевичем. Я видела, что он публиковался в вашем сборнике».

Женщина подняла на нее внимательный взгляд. «Никольский? Да, было дело. Давно это. В конце восьмидесятых. Он тогда здесь жил какое-то время».

Варвару будто током ударило. Он жил здесь! Значит, она на правильном пути.

«Он здесь жил? Вы не знаете, где именно?»

«В районе старой застройки, на улице Ленина, если не ошибаюсь. Но это давно. Дом, наверное, уже снесли. А вам зачем?» — в глазах женщины загорелся профессиональный интерес.

«Мы составляем полный каталог его работ, — быстро соврала Варвара, чувствуя, как краснеет. — Возможно, у него остались какие-то неопубликованные материалы, дневники…»

«Дневники? — Женщина задумалась, отложив вязание. — Знаете, а ведь он приходил сюда незадолго до смерти. Тогдашняя наша заведующая, Мария Петровна, они, кажется, были знакомы еще со времен университета. Он передал ей на хранение одну коробку. Говорил, что это его личные архивы, не представляющие научной ценности. Но чтобы мы сохранили».