Цвет из иных времен

Очнулись мы на рассвете. Таким чистым было утро, и так светло казалось на сердце, что перспектива вновь очутиться в нечистой близости от озера представлялась непреодолимо отвратительной.

– С аурой надо покончить. Чтобы следом не увязалась!

Вспышка гнева Эрнста отразила мое собственное невысказанное желание уехать как можно дальше от озера. В свете нашей ночной детоксикации оно виделось гораздо более отталкивающим, чем прежде.

– Предлагаю совершить утреннюю пробежку, – сказал я. – И разогнать кровь перед трудным днем.

Мы спрятали вещи там же в роще, сменили ботинки на легкие кроссовки и отправились в путь, прихватив пару фляг и пятую бутылку бурбона, которую намеревались отнести Хармсу.

Сначала мы пробежали по шоссе около мили, затем повернули назад и во весь опор промчались мимо пропускного пункта по дороге к дому рейнджеров. Прием сработал – но возможно, в утренний час аура слабела. Однако же дурной осадок, несомненно, присутствовал в воздухе. Внезапное ухудшение настроения и всплеск болезненных и горестных воспоминаний, почти материальное ощущение угрозы, напряжение тела, – все это замедляло нашу скорость и аэрацию крови, но не останавливало.

Хармс быстро ответил на наш стук с задорной улыбкой – надо полагать, он нас ждал. Лицо его мало изменилось, но при естественном освещении производило более страшное впечатление. Предложенный виски его обрадовал, но на предложение пользоваться только той водой, что мы принесли, он не отреагировал, сменив тему.

– Чувствую себя прекрасно. Арнольд поел овсянки, выпил кофе – хотя, признаться, кожа его выглядит плохо. Ну и ей-богу, вы про этого паука говорили? – Тучная черная вдова так и валялась в паутине: насест в ярде над дверью все еще оставался в тени. – Боже, ну и гигант! Ждите, сейчас что покажу.

Он нырнул в дом и через мгновение вернулся с пистолетом двадцать второго калибра. Почти не целясь, он выстрелил, и огромная луковица атласного брюшка паука лопнула, как пузырь. Хармс подмигнул нам.

– Все со мной будет хорошо, премного вам благодарен, – сказал он, вернулся внутрь и закрыл дверь.

Мы почти выбежали со двора, как тут Эрнст сказал:

– Смотри!

Створки верхнего окна – комнаты Арнольда – были открыты, а сам он стоял и глядел нам вслед. Утреннее солнце освещало дом. Покрытая трещинами, чешуйчатая грудь рейнджера и шелушащееся лицо составляли чрезвычайно омерзительное и нещадно четкое в свете зрелище. Мы помахали ему. Он лишь глядел на нас в ответ. А его глаза – страшно-неподвижные, с белыми ободками – хранили непостижимую тайну, поскольку выражали либо слабоумную безучастность, либо ступор ужаса, – и я никак не мог определить, что же именно.

– Видишь следы на стене? – внезапно спросил меня Эрнст, нарушая пристальное молчание. – От подоконника – вон там – вниз по диагонали к берегу озера в нижнем углу стены?

Слова Эрнста прозвучали магическим заклинанием – я словно разом перенесся со двора на темную лестницу, в прошлую ночь. И когда взглядом проследовал по описанной им линии, волосы на затылке у меня встали дыбом. Следы были невнятные – считай, царапины на потертой отделке. Но складывались они в дьявольски четкий узор, в нос снова ударило зловоние и накатила тошнотворная, выжидающая тьма прошлой ночи, когда луч фонаря Эрнста уничтожил давящие тени. За телефонными разговорами увиденное отошло на второй план, и с тех пор ни один из нас о ней не вспоминал. Теперь же я сказал:

– Мы оба уловили, как что-то покинуло комнату, верно? Именно это ощутили?

– Именно это ощутили.

Я взглянул на своего дорогого друга, с которым был знаком двадцать лет. В колючих черных глазах, прикрытых снегом косматых бровей, мне мерещился смех. Я с трепетом сказал ему:

– Мы сошли с ума, Эрнст.

– Совершенно спятили. Помнишь наджальский миф о Наблюдателях? Наблюдателях, что борются со злом? Людях, чей разум наготове? Нам выпало стать ими, Джеральд.

– Мы позавтракаем, выпьем и поговорим.

Эрнст кивнул.

– Приготовим яйца с канадским беконом и галетами, выпьем пару больших чашек кофе с виски и поговорим. Нужно подготовиться.

5

Мы развели небольшой (и незаконный) костер в лагере на обочине шоссе и поглощали еду, как волки. За виски для ирландского кофе пришлось вернуться на яхту, но благодаря охватившим нас решительности и беспристрастности, нам не составило труда выработать четкий план действий и спокойно пройти обратно к озеру.

После, пока я первым делом настраивал свою портативную пишущую машинку, Эрнст готовил кофе. Затем, взбодрившись щедрыми порциями напитка, мы приступили к составлению журнала наблюдений за все шесть дней нашего пребывания на озере. Мы использовали метод, разработанный по итогам пары археологических раскопок, в которых мы участвовали – разумеется, исключительно как любители. В ходе обсуждений с Эрнстом я составил первый черновик с большим количеством пробелов, отдал ему на сверку, и он вписал между строк дополнения.

Благодаря такому подходу мы подметили многое, чему прежде не уделили должного внимания.

В самый первый день один ребенок резво бегал туда-сюда по пристани. Его отец налетел на рыбу – как он думал, карпа – в неглубокой бухточке в западной части озера. Он уверял, что размером рыба была в треть лодки. «Прямо как старое бревно! Мы будто его разбудили! Уплывал он такой озадаченный! Мама сказала, мы его, верно, сильно контузили!»

Семья уехала на следующий день – по большому счету, из-за насмешек отдыхающих, которые вызвал рассказ. Мальчику с гнусавым голосом и дурной осанкой – такие редко вызывают симпатию у взрослых – дали прозвище. Все стали звать его «Большая рыба» – у него были пухлые, очень напоминающие рыбьи, губы. Мы даже вспомнили, как Чатсворты и Грегориусы похохатывали над ситуацией. Наивным, хвастливым энтузиазмом несчастный юноша вызвал бурные издевки со стороны сверстников, которые вылились в слезы, потасовки и отъезд семейства Большой рыбы следующим днем. Эрнст вспомнил, как мельком увидел лицо матери в окне машины, выезжающей из парка.

– Уже тогда я поразился, – сказал он, – а сейчас все яснее понимаю этот взгляд. В нем не было ни гнева, ни мстительности, женщина даже не смотрела на отдыхающих. Она была просто напугана, жутко напугана. И в последний миг – думаю, именно он укоренил воспоминание в моей памяти – я уловил, как она обвела взглядом все полотно – воду, берег, холмы. Ее пугало все это место в целом.

– Встреча с девятифутовым карпом – думаю, мы вполне можем допустить, что они правда его видели, – кого хочешь испугает.

– Нет, Джеральд. Дело не только в этом. Одна встреча с необычным животным не внушит такого глубокого и всепоглощающего страха, не проходящего за целые сутки. Сдается мне, она видела цвет и ощутила ауру озера; быть может, поняла, что та скопилась в рыбе, а затем уловила, как широко она рассеялась.

– Хорошо. Помню, их отъезд вызвала явно чрезмерная реакция на приключение мальчика. Если признаем этот вывод за верный, то у нас есть цвет и аура, проявившиеся примерно в то время, когда заболели рейнджеры. Они давно пили озерную воду, следовательно, токсичные свойства она обрела внезапно. Вероятно, цвет и аура – по крайней мере, нынешнего уровня интенсивности – также возникли в определенный момент. Этому заключению противоречит следующий факт: сильно выраженный гигантизм, неестественная моторика и физическая слабость, проявляющаяся у различных форм жизни, – это свидетельствует о долгосрочном заражении, длительностью в несколько месяцев или недель. Следовательно, мы имеем дело с эндемическим заболеванием, которое за последние неделю-две начало…

– Ю-ху! Доброе утро, профессора!

Миссис Грегориус, – вероятно, терзаемая совестью за прохладное окончание разговора прошлой ночью, – махала нам рукой со своей яхты. На ней были блузка и шорты с ярким, если не сказать пугающим, цветочным рисунком. Пухлый муж, в плавках того же дизайна, также махал рукой и поднял в воздух корзину для пикника, комично изображая, как проседает под ее тяжестью.

– Небольшая вылазка! – крикнул он.

Мы улыбнулись, кивнули и выкрикнули в ответ бессмысленные подбадривания. Из трюма появилась миссис Чатсуорт в экстравагантной широкополой соломенной шляпе и помахала нам дымящейся сигаретой, приказав немедленно присоединиться к «превосходному пикнику с морем пива» и добавив, что наши извинения, оправдания и отговорки – полная чепуха. Вскоре веселая четверка – трое сразу уселись за карточным столом, а мистер Грегориус встал за штурвал – отчалила. «Бесстрашная» плавно, лениво описала дугу по глади озера.

Мы продолжили работать над заметками, но вскоре почувствовали, что исчерпали воспоминания и предположения. Пришло время приступить к запланированной исследовательской работе. Мы поставили цель повторно объехать озеро, но на этот раз строго вдоль берега, чтобы пополнить запас наблюдений.

Но, по правде говоря, была еще одна задача, о которой мы почти не говорили. Для подготовки к ней мы как раз и остановились в первой встретившейся уединенной бухте. Я достал, смазал и зарядил свой «магнум» триста пятьдесят седьмого калибра – Эрнст проделал то же самое со своим «энфилдом». Несмотря на глубокие переживания последних дней, я, надевая кобуру – она у меня наплечная, и пистолет оказался под левой подмышкой, – чувствовал себя ужасно нелепо и напыщенно. Я отпустил шутку о том, что мы – словно школьники со смертоносными игрушками, но Эрнст покачал головой, отказываясь улыбаться. Я не сдержал раздражения и сказал:

– Не станешь же ты отрицать, как нелепа эта затея? Эти две категории просто несовместимы. Окружающая нас аура никак не согласуется с конкретными, единичными… формами. Или животными, которые могут ползать по стенам и умерщвляются пулей.

– Уже одна эта мысль подтверждает, что твое бессознательное убеждение в точности совпадает с моим: эти явления, хоть и разные по своей природе, точно связаны друг с другом неведомым образом. Они как разные проявления одного и того же зла. Если веришь в обратное, то отрицай сколько душе угодно.

– Печальнее и возмутительнее всего то, мой друг, что я не верю в обратное. Есть у меня еще более невероятные мысли. Думается мне, к примеру, что Арнольду стало плохо не только из-за воды. Думаю, выглядит он так, потому что существо, взобравшееся по стене, кем бы оно ни было, кормится им.

Сложно сказать, как Эрнст воспринял мое признание – я и сам себя напугал высказанным, несмотря на шутливый тон. Мой друг только кивнул, и мысль повисла в долгом, залитом солнцем молчании.

– Оружие сейчас, может, и вполне уместно, – сказал я погодя, – но все же бесполезно.

Мы разлили себе по три дюйма бурбона. Хомо фабер, человек производящий, создал в свое время много чудес, но единицы из них доставляли столько радости, сколько виски. Затем мы открыли по банке ледяного пива и потягивали его, пока Эрнст выводил нас на обход.

Зачастую водоемы, не имеющие выхода к морю, обладают таинственной индивидуальностью, которой не хватает морю, несмотря на его широкий разлив. Меня всегда восхищали горные озера, а с парочкой я даже был знаком с рождения. Однако же это озеро отличалось от всех мне известных. Во время нашей долгой экскурсии по каждой бухте и заливу у меня впервые не возникло ощущения, что я познаю характер или «лицо» водоема. Скорее, мне казалось, будто мы исследовали очертания огромной маски, великого обмана. Золотисто-голубая вода, безупречная, слепящая пустота неба, бархатно-пышные склоны с бесконечной зеленью леса – все великолепие пестрело едва ли не тошнотворно-ярким, ядовитым оттенком преувеличения, фальши. А под безмятежной гладью меж деревьев мы слышали и ощущали вечно-беспокойную энергию. Судорожное покачивание и смешки воды, жужжание и шелест леса полнили воздух разговорами, и иной раз нам чудились обрывки фраз, всплески плохо различимых ругательств, хохот или грязные, скупые намеки на невыразимое, затаившееся внизу, на дне озера, где гнила потонувшая древесина.

День тянулся час за часом. Мы много пили и все меньше чувствовали опьянение. Воспринимали многое – но ничего не видели. Отвечали друг другу все более сжато, пока, наконец, вовсе не смолкли.

Но только солнце коснулось холмов – мы к тому моменту прошли добрых две трети берега озера, – Эрнста как прорвало:

– Глянь на цвет! Какой яркий! Погляди! И близко на тот, другой, не похож. И все же гадостней дня в жизни не припомню!

– Постой, ты слышал? – спросил я. – Послушай.

Теперь за штурвалом стоял я и сбросил скорость. В отсутствие шума мотора тишину озера прорезал тихий, резкий звук. Затем, синхронно, мы увидели маленькое белое пятнышко примерно в миле от нас – оно неслось к нам с противоположного берега.

Спустя еще пару мгновений я определил причину изначальной странности звука.

– Мчится на полном газу прямо по волнам. Слышишь, как ревет на каждом спаде? Да, видишь, как пробивает их насквозь?

Вечерний бриз надул в центре озера кроткие волны высотой в два фута, и рулевой яхты мчался наперерез, совершенно не заботясь о тряске.

– Похоже, повернет перед нами, – сказал Эрнст.

– Он не сбавляет скорости! Это же «Бесстрашная», видишь?

– Почему он не замедляется?

Судно достигло более спокойных вод и теперь двигалось со скоростью многим более тридцати пяти узлов.

Казалось, яхта не столько повиновалась штурвалу, сколько следовала по заданной траектории; как если бы мистер Грегориус – или кто бы ни отвечал за управление – удерживал штурвал в одном положении и выжимал максимум скорости.

– Он не остановится! – воскликнул Эрнст.

Я развернул нас и двинулся туда, куда целилась «Бесстрашная». Но не успели мы приблизиться, как она на полном ходу нырнула в бухту и скрылась из вида. Секундой позже раздался скрежет и треск крушения, а немного погодя – затихающее бульканье двигателей.

«Бесстрашная» глубоко и крепко насадилась носом на гранитный выступ. Вернувшиеся волны, вызванные ударом, затушили оба двигателя. Так осторожно, как смог, я подвел нас ближе. Яхта пролетела добрых десять ярдов по опасному мелководью, и мне пришлось причалить поодаль. Не успел я подойти к берегу, как Эрнст спрыгнул в воду с «энфилдом» наготове.

– Идем по одному, Джеральд! Следует проявить осторожность.

Я не стал с ним спорить; пришвартовался носом и бросил якорь с кормы, чтобы не задеть крутого гранитного выступа берега. Попутно наблюдал, как он подходит к «Бесстрашной», выкрикивая имена наших соседей. Отвечала ему лишь тишина, и он перелез через планшир. Нос яхты висел в воздухе, из-за чего верхняя части лодки была мне не видна. Я услышал, как Эрнст, забравшись на борт, потрясенно охнул. Прошло несколько долгих минут, а потом до меня донесся его громкий крик. Я закончил с яхтой и спрыгнул на берег. Не успел я миновать и половины расстояния до «Бесстрашной», как на ней снова показался Эрнст. Он был невредим, но явно в смятении. Он схватил меня за плечо свободной рукой и пристально посмотрел мне в глаза. Лицо его побледнело, губы стали сухими, а голос звучал словно чужой.

– Тебе надо это увидеть, Джеральд. Мы – Наблюдатели и, возможно, единственные предупрежденные свидетели. Мы должны знать врага. Так что взгляни на его творение. Иди же. Неописуемое зрелище.

Я забрался на борт. Зловонное месиво, набившее кормовую палубу, представляло собой нагромождение неодушевленных объектов, однако при этом все же выражало человеческую агонию – с отвратительным, четко выраженным красноречием, превзойти которое не смогло бы и скопище настоящих трупов. Карточный столик сорвало с болтов и разбило вдребезги; стулья превратились в сложные узлы из металлических трубок; гуакамоле, бобовый соус и раскрошенные чипсы яркими штрихами размазало по палубе, повсюду виднелись осколки стекла и лужи виски – а вместе с тем и другие, более плачевные и неприятные субстанции. Ибо извергнутая желудком пища и экскременты свидетельствовали о тщетной, продолжительной борьбе, о бедных хомо сапиенс в высшей степени паники и отчаянной боли. В довершение я разглядел индивидуальные фрагменты, оставшиеся от тех простых, добродушных личностей, которых мы едва знали: очки со стразами, безвкусные дзори-сандалии, топ на бретелях с ярким цветочным узором.

Я долго рассматривал открывшуюся картину, пока с берега до меня не донесся голос Эрнста:

– Загляни в рубку, Джеральд!

И я пошел, брезгливо ступая по забрызганным фекалиями обломкам. Заглянув в узкую кабину, я увидел штурмана – его выбросило из кресла, и он лежал на спине на полу.

Тут я отмечу, что за долгую и далеко не бездеятельную жизнь я повидал более чем изрядное количество жутких, фатальных бедствий, к которым уязвима человеческая плоть. И все же к встрече с увиденным оказался не готов, и до сих пор одно воспоминание об открывшейся мне картине вызывает ужасную боль. На штурмане были все те же, как и утром, яркие плавки с цветочным принтом – только по ним я опознал мистера Грегориуса. От его тела, лощеного и откормленного, осталась одна сморщенная оболочка, как от червя после встречи с пауком, – выхолощенный и усохший мешок, некогда вмещавший в себя тучную жизнь. Мистер Грегориус сократился до почерневшего, сырного остатка плоти на скелете из мела – я говорю из мела, поскольку кость в руке надломилась, как мел, стоило существу опереться на нее в попытке подняться.

Да! Он шевелился! Его перекошенная угольная маска, некогда бывшая лицом, и треснутая челюсть двигались; черные, обезвоженные губы растягивались в оскал, дабы вытянуть слова из полого горла. Он двинулся, напрягся в попытке встать, но пальцы надламывались при малейшем давлении, а от глаз не осталось ничего, кроме комков слепой, слизистой ткани в сухих, сморщенных, как изюмины, глазницах. Какое кощунство! Чтобы такое – и двигалось, сохранило чувства и сознание!

Я заявляю: описание моего следующего поступка доступно к прочтению всякому, и я верю, что никто, в ком еще жива душа, не осудит меня. Я вытащил револьвер и тут же освободил от боли мистера Грегориуса – бедного, невезучего человека, случайно забредшего в непредвиденный ад. Как могли помочь ему конвульсии и невнятные мольбы пред лицом безжалостных, прожорливых челюстей непостижимого? Две пули – в грудь и висок, и рука моя была тверда! – затушили последние, слабо трепещущие всполохи осознания безымянного случившегося насилия.

Услышав встревоженный крик Эрнста, я, пошатываясь, слез с проклятой яхты. В обращенных ко мне глазах застыл испуганный вопрос, и я ответил усеченным голосом:

– Он был жив!

Известие это невероятно поразило моего друга, но он быстро обуздал себя, завел нас на нашу яхту и поспешно вывел ее в открытые воды, в то время как я долго и сгорбленно сидел в смятении, ощущая, как тело сковывает оцепенение, и понимая, что двумя пулями навсегда истребил последние в мире остатки рассудка и покоя.

6

Мы вышли на середину озера и заглушили двигатели. Молча выпили бурбона. Сгустились сумерки, и, несмотря на то, что долго старались в тишине, все никак не могли принять увиденного – не допускали, что случившееся и вправду произошло, не могли двинуться дальше. В итоге Эрнст сказал:

– Бесполезно сопротивляться и отрицать! То было реальностью!

– Да, – сказал я. – И надо было проверить нижние каюты – вдруг остальные находились там. Но я бы не смог – ни тогда, ни сейчас.

– Не смог бы и я. Определенно. Но с носа свисала веревка – на ней в воде болталась поломанная ветка. Значит, они успели пришвартоваться. И уже тогда… враг нанес удар. Думаю, мистер Грегориус был в каюте, когда это случилось, ведь все стекла там выбило, будто нечто пыталось проникнуть внутрь. Оно проникло. И начало их поедать. Но, похоже, вытащить мистера Грегориуса не получилось. Остальная троица находилась на кормовой палубе – сбить с ног и стащить их с лодки оказалось проще. Не исключено, что враг так и сделал, намереваясь позже вернуться за четвертой, прочно засевшей добычей, однако Грегориусу удалось запустить двигатели и рвануть прочь.

Я согласно кивал, пусть даже не верил в бредовые образы, которое рисовало воображение в ответ на нашу версию произошедшего.

– Разумное умозаключение или абсолютное безумие? Черт его знает, Эрнст! Любая мысль кажется безумной, но как иначе нам все осмыслить? Существо, питающееся ужасом! Вот что оно такое! Я уверен. Оно не дает жертвам умереть даже после чудовищного истощения, увечащего изнутри, и поддерживает их жизнь, чтобы трапеза не кончалась! Наслаждается страданиями в той же мере, сколь и телами! Оно все понимает, выбирает, наслаждается…

– А аура, – сказал Эрнст. – Аура и цвет – его части. Они порождают душевную боль, не касаясь тела.

Мы выпили еще виски. Заключение прояснило панику, и в душе возродились воля и решимость. Гнев, подогретый алкоголем, воспылал – я с благодарностью ощутил, как его жар в глубине сердца вытесняет холодный страх. Вскоре мы составили план действий.

Поиски роковой стоянки «Бесстрашной» мы отложили до рассвета. Затем решили дождаться курьера, который должен был прибыть после наступления темноты, но прежде решили еще раз переговорить с рейнджерами, особенно с Арнольдом, пока их не увезли. Ибо у нас не осталось сомнений: он пережил прямой контакт с тем, что создало недавнюю трагедию, и нам был крайне необходим хоть малейший намек на природу и суть виновника.

Вряд ли кого удивит, если я скажу, что между тем, что пережил Арнольд, и через что прошла компания Грегориусов, существовало несоответствие – и несоответствие это приводило к очень скверным заключениям, которые занимали все наши мысли, пока мы направлялись к пирсу рейнджеров. Предыдущей ночью враг кормился скромно и сбежал при приближении двух человек. Сегодня он слопал четыре порции, тем самым демонстрируя чрезвычайное, непомерное обжорство.

Мы не надеялись разглядеть домик рейнджеров – прошлой ночью света в нем было мало. Но на деле уже издали с пирса нам сигналил настоящий костер. Клочок ярко-оранжевого пламени пылал у подножия пирса, и мы забеспокоились, не случайное ли это возгорание. Но пойдя ближе, услышали неистовый рев мотора, за которым последовал сумбурный хруст ломающейся растительности. Мгновением позже меж деревьев на дворовой насыпи зажглась пара фар под сумасшедшим углом. Мы помчались к пирсу и поспешили на берег.

Походило все на странное – даже чертовски комичное – стечение неурядиц, поскольку на бегу мы услышали, как во двор въехала и резко затормозила еще одна машина. Скрипнула и захлопнулась дверь. А потом мы добрались до огня.

То, что мы на первых порах приняли за выпирающие концы бревен, сложенных в кострище, оказалось совсем не бревнами. Слишком уж узнаваема у них была форма. Это были две руки и две ноги. Воздух пропитался запахом бензина. Мы, пошатываясь, подошли поближе и уставились на черный, покрытый струпьями корпус в сердцевине пожара. Зазвучал клаксон – оглушительный гудок нарушил тишину озера. Но мы не могли отвести глаз от потрескивающего, фыркающего куска в центре огня.

– Джеральд! Глянь – руки!

Слабое движение глаз, последовавшее за резким шепотом друга, принесло новое, еще более ужасное осознание. На предплечьях осталось по паре дюймов не обгоревших рукавов и манжет, однако выступающие из них запястья и кисти почернели, расщепились и скрючились – и любой, кто не видел того, что наблюдали мы всего несколько часов назад, списал бы все на сильный ожог.

– Хармс, – сказал я. – Сделал то же, что и я. Надо убираться отсюда, Эрнст, привести помощь. Власти… Оружие.

– Уедем с курьером.

Гудок повторился. Пожар не грозил перекинуться на лес, так что мы оставили его и бросились вокруг дома во двор. Курьер – как заявляла надпись на парковом пикапе в центре двора – стоял на краю двора, направляя луч фонарика на машину Хармса. Та завалилась на бок среди поломанных молодых деревьев ниже по насыпи. Рейнджер сидел в кабине, растерянно хлопал одной рукой по дверце в поисках ручки, а другой давил на клаксон, разъяренный промедлением курьера. Выглядел он почти так же плохо, как и Арнольд прошлой ночью; в луче фонаря его лицо, искаженное напряжением и страхом, походило на морду горгульи.

Курьер – худощавый и моложавый парень – вздрогнул всем телом, стоило нам подойти, поскольку мы по глупости и в тревоге выскочили из темноты по обе стороны от него, даже не окликнув. Впоследствии мы узнали, что он помогал с эвакуацией пострадавших в автобусной аварии, не спал всю ночь и долгие часы провел вблизи искалеченных несчастных. Однако на тот момент мы решили, что близкое к панике состояние вполне объяснялось внезапно увиденным лицом Хармса.