Операция «Барбадосса»

Мне было бы привычнее и приятнее открыть книжный магазин, но я понимал, что здесь это не сработает. Поэтому вместо книжного на Буканир-стрит появился сувенирный магазин, рассчитанный на приезжавших в Сент-Джорджес туристов. Правда, среди кружек, магнитиков, надувных дельфинов и тарелок с изображением карты острова можно было найти и книги, но это были в основном детективы и любовные романы в мягких обложках – то, что можно почитать, лежа на пляже или сидя на палубе круизного лайнера.

Каждый будний день я садился в старый подержанный «субару» с правым рулем и спускался в район порта, где проводил восемь честных рабочих часов. Иногда, для разнообразия, ехал на работу на «автобусе» – ярко раскрашенной колымаге, принадлежавшей компании, которую держали местные китайцы. По пятницам иногда задерживался после работы «внизу» и заходил выпить и посмотреть футбол или крикет в одном из многочисленных пабов. Иногда отправлялся на свидание, если было с кем. Один из выходных дней обычно посвящал разбору счетов и деловой переписке, а второй – чтению и просмотру сериалов или же отправлялся на пляж в западную часть острова.

И спустя некоторое время я с удивлением обнаружил, что более или менее точно воспроизвел на Барбадоссе свою нью-йоркскую жизнь. Да-да, все было как прежде: бизнес, счета, кредиты, поставщики, нехватка денег, короткие связи. И все же я не жалел, что переехал. Что было тому причиной? Приятный мягкий климат, более медленный темп жизни или океан, дыхание которого чувствовалось здесь повсюду? Не знаю. Но могу твердо сказать одно: заходя утром в ванную комнату, я больше не воображал, что сажусь в самолет и куда-то лечу.

Рэй получает приглашение на вечеринку

В тот день ничто не предвещало крутых перемен в моей жизни. С утра я, как обычно, отправился в магазин. Никаких особых дел у меня не было: предстояло разложить новый товар, который мне доставили накануне, и убрать с полок кое-какое старье. Когда я отпирал дверь, раздался телефонный звонок. Звонила Тони Каммингс.

– Здравствуйте, Рэй! – сказала она. – Надеюсь, я вас не разбудила?

Мне нравился ее низковатый голос, нравился английский акцент, вообще, она мне нравилась…

– Нет-нет, что вы! Я уже в магазине.

– Вы ранняя пташка, Рэй!

– Ну, не такая ранняя, как вы.

– Я хочу пригласить вас на вечеринку. В баре. В пятницу.

– Спасибо! А в честь чего веселимся?

– У меня годовщина, Рэй.

– Извините?

– Шестого исполняется ровно год, как открылся «Дэнделайон».

– О боже! Неужели всего год прошел! А кажется, что вы здесь уже лет десять.

– Я даже не знаю, что и сказать, Рэй. Это комплимент?

– Определенно! Вы стали частью местного общества, без «Дэнделайона» невозможно теперь представить Девенпорт-стрит.

– Спасибо. Так вы придете?

– Конечно!

– Тогда увидимся!

– Увидимся!

Я сунул айфон в карман и принялся за работу. Настроение у меня заметно улучшилось. Было приятно, что Тони пригласила меня. Было приятно, что она сделала это лично – позвонила, хотя могла написать сообщение или прислать своего помощника Кипера с записочкой. Мне отчего-то казалось, что она таким образом как-то выделила меня. Ну по крайней мере, хотелось так думать.

Вскоре после того, как Тони открыла бар с необычным названием «Дэнделайон», «Одуванчик», я заглянул туда и… остался. В смысле стал заходить каждую неделю. Мне нравилось это заведение, выдержанное в стиле старого британского паба: небольшой темноватый зал, обшитый коричневыми деревянными панелями, натертые до блеска латунные краны и тяжелые основательные стулья.

Но еще больше мне нравилась хозяйка – стройная женщина лет сорока с длинными прямыми черными волосами и красивыми миндалевидными глазами. Обычно я садился в углу, заказывал пинту светлого с крылышками «баффало» на закуску и наблюдал, как Тони ловко орудует за стойкой, успевая командовать своим небольшим штатом и перекидываться словом с посетителями. Тони мне сразу приглянулась, но поначалу я не пытался сблизиться с ней. Когда она появилась в Сент-Джорджесе, у меня был роман с женщиной по имени Мэрион Монкада, женой члена островного парламента. У него было длинное испанское имя, но все звали его просто Букс. Мэрион всегда говорила: «Букс сказал… Букс поехал…» Но в 2025 году Букс проиграл выборы, и против него возбудили уголовное дело за какие-то старые прегрешения – махинации с земельными участками или что-то в этом роде. Короче, экс-депутат сбежал в Доминиканскую Республику, от греха подальше. И Мэрион уехала вместе с ним. Тут бы мне и взяться за Тони, но я все тянул, не решаясь пригласить ее на свидание. Почему-то я не представлял, что с ней у меня мог бы завязаться такой же роман, как с Мэрион, – легкий и ни к чему не обязывающий. Нет, Тони Каммингс казалась мне женщиной для серьезных отношений. А был ли я готов к серьезным отношениям? Я жил один почти десять лет и за это время успел забыть, как это – жить с кем-то. Так стоило ли рисковать и ввязываться в новую кампанию с непредсказуемым исходом? «Что это такое, Рэй Винавер? Душевная лень? Или раны, нанесенные тебе Клэр, все еще не зажили?» – думал я, сидя в тот день в магазине. Посетителей не было, тихо гудел кондиционер, и я не заметил, как задремал.

Мне приснился странный сон, в котором все перемешалось. Я снова был в Нью-Йорке, и со мной была Тони. Мы куда-то шли с ней, но по дороге решили заглянуть к моим родителям. Я страшно психовал из-за того, что они могут не понравиться друг другу. Ведь так уже было однажды, когда мама невзлюбила мою первую жену Клэр. В реальной жизни этого, разумеется, быть не могло, потому что родители исчезли из моей жизни задолго до того, как я женился, и не могли знать Клэр. Мы с Тони вошли в дом, который был совсем не похож на тот, где жили мы с родителями, и поднялись на второй этаж. Но я, вместо того чтобы нажать кнопку звонка, стал тихонько барабанить в дверь кончиками пальцев. «Зачем? Они ведь меня так не услышат», – подумал я. И очнулся.

Рэй знакомится с Бруно Вайсом

Кто-то осторожно постукивал пальцем по прилавку, за которым я сидел.

– Эй, просыпайтесь, приятель! – послышался мужской голос.

Я открыл глаза и увидел, что надо мной склонился незнакомый дядька лет пятидесяти. Выглядел он как типичный турист: рубашка поло кораллового цвета, синие шорты, кроссовки и высокие белые носки до середины голени. На пузе у мужчины висела дорогая зеркальная фотокамера «Никон», на плече – коричневая кожаная сумка. Лицо незнакомца было усыпано веснушками, а мощные руки и ноги покрыты рыжими волосами. А вот на голове волос почти не осталось, только легкий пушок. Голубые глаза смотрели на меня изучающе и слегка насмешливо.

– Кто вы такой? – спросил я, еще не до конца придя в себя.

– Я? – улыбнулся мужчина. – Меня зовут Бруно. Бруно Вайс.

– Вы давно здесь?

– Я прибыл на ваш чудесный остров сегодня утром на борту круизного судна «Ван Дейк – 2».

«Да, точно, сегодня должен был прийти "Ван Дейк", а послезавтра придет "Адвенчерер"», – подумал я.

– Я имел в виду, давно ли вы здесь, в магазине?

– Ах вот вы о чем. Минут пять. Я вас окликнул, но вы так крепко спали. Мне пришлось разбудить вас. Простите!

Отчего-то мысль о том, что этот мужик стоял тут и рассматривал меня спящего, была неприятна.

– Вы хотите что-нибудь купить? – спросил я, вставая с кресла.

На самом деле мне не хотелось, чтобы он что-то покупал, мне хотелось, чтобы он поскорее отсюда убрался.

– Купить? – Вайс отвернулся от меня и окинул взглядом полки, заставленные фарфоровыми безделушками. – Возможно. Я еще не решил.

Он заложил руки за спину и стал по-хозяйски прохаживаться по магазину, время от время останавливаясь и рассматривая поддельные старинные карты, висевшие на стене. Я ждал. Не хотелось быть неучтивым с единственным в тот день покупателем. Сделав круг, Вайс вернулся к прилавку и остановился в паре шагов от меня.

– Вообще-то, у меня к вам дело, Рэй.

Рэй? Интересно! Откуда он знает, как меня зовут? Мог, конечно, спросить у кого-то, но все равно странно.

– Мы что, знакомы? – спросил я хмуро.

Этот мужик нравился мне все меньше.

– Нет, мы с вами прежде не встречались, – с готовностью откликнулся Вайс, – но у нас есть общие знакомые.

– Кто же это, позвольте спросить?

– Ваши родители. Сол и Мэри Винавер, – сказал Бруно, глядя мне прямо в глаза.

Я ожидал чего угодно, но только не этого.

– Вы знали моих родителей? – недоверчиво спросил я.

– Да. И довольно близко.

– Интересно… Где же и когда вы с ними познакомились?

– Давайте мы поступим так, Рэй. Сейчас я вам кое-что отдам, а все вопросы, если они у вас возникнут, вы зададите потом. – Он полез в сумку, висевшую у него на плече, достал оттуда обычный почтовый конверт и протянул его мне: – Вот.

– Что это?

– Письмо.

– От кого?

– От вашей матери.

У меня вдруг закружилась голова.

– От моей матери?

– Да.

– Она жива?

– Странный вопрос, – усмехнулся Вайс. – Ну если она написала письмо…

– Я же не знаю, когда это случилось, – проворчал я. – Может быть, письмо написано много лет назад.

– Разумное предположение, – кивнул Вайс. – Но, уверяю вас, это произошло примерно три недели назад.

Я попытался подсчитать, сколько лет сейчас моей матери. Выходило, что около семидесяти. Не такая уж древняя старушка. Я взял конверт. Ни адреса, ни марки, ни штемпеля на нем не было. Была только короткая надпись знакомым почерком: «Дорогому Рэю». Дорогому! Я почувствовал, как во мне закипает злость. Тридцать лет! Тридцать лет ни слуху ни духу! Ни строчки, ни телефонного звонка! Вот так взять и исчезнуть из моей жизни, не попрощавшись и ничего не объяснив! Да я был уверен, что моя мать давно в могиле! И вот на тебе: «Дорогому Рею»! Да иди ты к черту! Вот возьму и порву сейчас это письмо!

– Где она живет? – вместо этого спросил я. Пришлось сделать некоторое усилие, чтобы голос не дрожал.

– Скажем так, в Европе, – произнес Вайс, смешно закатив глаза.

– А поточнее?

Вайс посмотрел на меня как на капризного ребенка, требующего у родителя игрушку.

– Послушайте, Рэй, я вас прекрасно понимаю, – примирительно заговорил он. – К вам неожиданно является незнакомый человек, сваливается как снег на голову, так сказать. Привозит известие от человека, которого вы не видели много лет. Конечно, вы удивлены, обескуражены, возможно, даже рассержены. Думаю, что чувствовал бы на вашем месте то же самое. Но давайте вы сначала прочтете письмо, а потом мы поговорим. Идет?

Мне не оставалось ничего другого, как согласиться.

– Ну хорошо, – пробурчал я. – Я закрою магазин, чтобы нам не мешали.

Я направился в двери и поменял табличку «открыто» на табличку «закрыто». Потом снова уселся в кресло и раскрыл конверт. Там лежало письмо, написанное по-английски, и старая, сильно выцветшая фотокарточка, сделанная «Полароидом». На снимке я, пятнадцатилетний подросток, стоял рядом с незнакомой азиатской женщиной на фоне водопада в парке Блэк-Крик в Западной Виргинии. Хотя прошло много лет, я хорошо помнил обстоятельства, при которых была сделана эта фотография. Я тогда жил в Биллингтоне, куда органы опеки отправили меня после смерти отца и исчезновения матери. Заботу обо мне взяла на себя женщина по имени Рут Хорн, приходившаяся какой-то дальней родственницей папе. Рут была довольно эксцентричной особой: она не ела мясо и поклонялась солнцу. Иногда поздно вечером я заставал ее в гостиной: надев яркий африканский балахон, она расхаживала по комнате со стаканом скотча в одной руке и сборником Йейтса в другой. Рут бормотала стихи себе под нос, но иногда вдруг возвышала голос, от чего я вздрагивал. Порой она могла огорошить меня каким-то странным вопросом, например, обрезан ли я? Или был ли, по моему мнению, Христос мессией? Но если не брать во внимание эти странности, надо признать, что в общем мне с тетей Рут повезло.

В тот день, а было это, кажется, в мае, я болтался в парке Блэк-Крик, когда ко мне подошла пара – мужчина и женщина средних лет, то ли китайцы, то ли корейцы. По виду – обычные туристы. Они спросили у меня, как пройти к водопаду. Я считал, что с этой несложной задачей можно было бы справиться и без посторонней помощи, потому что весь парк был утыкан указателями с надписью «Водопад». Но мне не хотелось быть невежливым, и я отвел иностранных гостей туда, куда они просили. Мужчина долго кланялся и благодарил, а потом вдруг предложил мне сфотографироваться вместе с его спутницей на фоне воды. Причин отказываться у меня не было, и так появилась фотография, которую я не рассчитывал когда-либо увидеть, но теперь держал в руках. Отложив снимок, я начал читать.

Дорогой Рэй!

Я представляю, как ты будешь удивлен, получив это письмо. Предвижу, что у тебя возникнет много вопросов. Поверь, я была бы рада написать обо всем, что случилось со мной с того самого дня, когда мне пришлось уехать из Нью-Йорка. Но, во-первых, на это уйдет слишком много времени, а во-вторых, до сих пор не все из того, что я могла и хотела бы тебе рассказать, можно доверить бумаге.

Прежде всего я хочу извиниться перед тобой. Извиниться не за то, что уехала, и не за то, что не писала, – на это были, поверь, серьезные причины. Нет, я хочу попросить у тебя прощения за то, что мы с твоим отцом вынуждены были многое скрывать от тебя. И эта необходимость постоянных умолчаний, без сомнения, отбрасывала тень на нашу жизнь и на наши отношения, лишая их искренности и беззаботности, которыми могут наслаждаться обычные семьи…

Я был поражен. Если бы не почерк, я бы не поверил, что это написала моя мать. Я не подозревал, что она способна была изъясняться таким образом. Со мной она никогда так не говорила. Она вообще со мной мало говорила. И если уж открывала рот, то только для того, чтобы сообщить что-то полезное. Напомнить о репетиции в школьном драмкружке. Объяснить, как правильно класть вилку и нож, когда заканчиваешь есть. И все в этом роде. Она никогда не говорила со мной о чувствах и вообще, казалось, не испытывала никаких эмоций – не радовалась и не грустила. Когда я пересказывал ей смешные истории, услышанные в школе или на улице, она только вежливо улыбалась в ответ. Мать никогда не говорила со мной об отвлеченных предметах – любви, жизни, смерти, Боге. Я никогда не видел ее читающей книгу, и у меня сложилось впечатление, что она вообще была не очень образованной женщиной. Но что самое интересное – мама никогда не делилась со мной планами. Она не говорила: «Вот ты вырастешь, Рэй, и мы сделаем то-то и то-то…» Или: «Когда мы с отцом выйдем на пенсию, обязательно поедем…» Будущего для нее как будто не существовало. В детстве я над этим не задумывался, но потом, в зрелом возрасте, многое в отношениях с матерью стало казаться мне очень странным. Я снова взялся за письмо.

…Я подчеркиваю, Рэй, обычные семьи, но мы были семьей не совсем обычной. Твой отец с самого юного возраста придерживался левых убеждений. Его дед был одним из основателей Коммунистической партии США. Думаю, если бы Сол родился сто лет назад, то обязательно отправился бы в Мексику или Россию, чтобы участвовать в революции. И когда ему предложили работать на СССР, он согласился. Он был разведчиком…

Я чувствовал себя боксером, который на первой же секунде боя пропустил сильный удар в голову: тебе уже не очень хорошо, а впереди еще двенадцать раундов. Мозг мой отказывался принять новую реальность. Отец, которого я всю жизнь считал не слишком удачливым бизнесменом средней руки, на деле оказался русским шпионом! Да быть такого не могло!

…Разведка существует столько, сколько существует мир, и мы с твоим отцом занимались этой опасной работой. Я думаю, мы с ним по-разному пришли к этому. У Сола были идеалы, он верил в социализм и считал, что должен быть на стороне тех, кто борется за более справедливое общество. У меня были иные мотивы – я хотела безопасности для своей родины и для своей семьи. Я выросла в Москве, в старом районе, там есть одно место, которое я очень люблю. Оттуда видно больницу, где я родилась, дом, где мы жили с родителями, школу, где я училась, дома, где жили мои друзья. Это – сердце моей жизни, моя настоящая родина. Но однажды в школе нам рассказали, что у каждого человека есть малая родина, которую надо писать с маленькой буквы, и есть большая Родина – с большой буквы, которую надо любить и защищать. Я вернулась домой и спросила у бабушки, почему я должна любить большую Родину, которую я не знаю, не вижу, не чувствую, ведь у меня есть моя маленькая родина, которую я люблю по-настоящему. И бабушка сказала: если враг придет сюда, в наш двор, будет поздно защищать маленькую родину. Для того, что сохранить то, что мы любим, надо уметь защитить большую Родину. Я запомнила это на всю жизнь. Свой дом надо защищать, Рэй, и путь домой лежит через борьбу.

Конечно, жизнь, которую выбрали мы с твоим отцом, была сопряжена с большими опасностями. И не только для нас, но и для тех, кто находился рядом с нами. Возможно, в нашем положении лучше было бы вообще не иметь детей. Нас отговаривали. Но мы с Солом решили, что у нас будет ребенок. И я хочу, чтобы ты знал: наша семья никогда не была декорацией, не была прикрытием. Мы с твоим отцом по-настоящему любили друг друга, и, когда ты родился, мы были очень счастливы. Конечно, я понимала, что судьба может разлучить нас. Эта мысль не давала мне покоя, хотя я и старалась не подавать виду. Возможно, поэтому иногда я бывала слишком сдержанной с тобой, Рэй. Пойми меня правильно, так я внутренне готовилась к худшему. И, как видишь, не зря. Я не знаю, что тебе потом говорили про смерть отца, но ты должен знать правду: Сола предали. Был перебежчик, который выдал нескольких наших сотрудников. Твоего отца должны были арестовать, и тогда он принял решение: уйти самому. Твой отец покончил с собой, Рэй. А мне пришлось бежать. Поверь, решиться на это было нелегко. Единственным оправданием [зачеркнуто] единственным разумным объяснением может быть то, что, останься я, мы все равно не смогли бы быть вместе, Рэй! Как и твой отец, я бы никогда никого не предала, а значит, меня ждали двадцать пять лет в федеральной тюрьме.

Что было дальше? Я вернулась в Россию. Я больше не вышла замуж и других детей у меня нет. На жизнь я зарабатывала тем, что преподавала английский язык в школе. Впрочем, не совсем обычной – моими учениками были не дети, а взрослые. Сейчас я на пенсии. Деньги не очень большие, но мне хватает. У меня маленькая двухкомнатная квартира в хорошем тихом районе. Она чем-то неуловимо напоминает мне нашу квартиру в Бруклине. Из окна видна река, рядом – парк, где я люблю гулять, особенно осенью, когда листья на деревьях становятся красными и желтыми. У меня есть друзья, с которыми мы иногда вместе ужинаем или ходим в театр. Или на концерт. Я всегда любила музыку. Помнишь, как мы ходили слушать Шуберта в Бруклин-холл? Единственное, о чем я жалею, так это о том, что нет рядом твоего отца и нет рядом тебя. В остальном, Рэй, все хорошо – более или менее.

Мы с твоим отцом часто говорили о том, как и когда откроем тебе правду. Сол считал, что сделать это можно будет, только когда ты вырастешь. Он говорил, что ты не брал на себя тех обязательств, которые взяли мы, и должен будешь сам сделать выбор, кто ты и с кем ты, будучи зрелым человеком. В итоге так оно и получилось: ты узнаёшь правду, когда тебе уже за сорок…

Я решительно не мог сказать, был ли рад свалившейся на меня правде. Много лет я жил с тайной надеждой, что когда-нибудь получу ответы на мучившие меня вопросы. И вот теперь, когда это случилось, я испытывал не радость и не удовлетворение, а одно лишь смятение – как мне теперь с этим жить?

В этой истории ты вправе считать себя пострадавшим, Рэй. Хотя, поверь, я и мои друзья делали все, что могли, чтобы защитить тебя и обеспечить твое будущее. Часть денег, потраченных на твое обучение в колледже, пришла из России. Через доверенных людей я время от времени узнавала, как ты живешь. У меня есть даже несколько твоих фотографий, сделанных в Западной Виргинии вскоре после моего отъезда и позже – в Нью-Йорке. Одну из них я тебе посылаю. Но ты все равно понес урон, с этим невозможно спорить. Еще раз прости меня, Рэй! Я в долгу перед тобой, и нет уверенности в том, что я когда-нибудь смогу оплатить его. Просто спиши все долги, если сможешь.

Я всегда очень хотела повидать тебя, но по вполне понятным причинам мне нельзя приезжать в Америку. Я мечтала, что ты приедешь в Москву, но, к сожалению, нынешние международные осложнения мешают этому. Однако я не теряю надежды увидеть тебя. Недавно я узнала, что ты уехал из Штатов и теперь живешь на Барбадоссе. Так совпало, что в ближайшее время туда отправится мой хороший знакомый Бруно Вайс. Он передаст тебе это письмо. Бруно – бизнесмен, он вместе с компаньонами затевает на острове какой-то проект. Я не знаю всех подробностей, но думаю, что в ближайшие полгода мистер Вайс будет частенько приезжать в Сент-Джорджес и мы сможем через него поддерживать связь. А там, глядишь, обстоятельства изменятся, и мы наконец повидаемся. Если, конечно, ты этого захочешь.

Обнимаю тебя, Рэй!

Мама

P. S. Возможно, мистер Вайс попросит тебя об одной услуге. Ты можешь отказаться, но если согласишься, то очень обяжешь Бруно, а он связан, поверь, с очень влиятельными людьми, которые многое могут и которых полезно иметь в числе своих друзей.

Я сложил письмо и убрал его обратно в конверт. Несколько секунд я сидел и смотрел на Бруно.

– Благодарю вас, мистер Вайс, – произнес я наконец. – Скажите, вы давно знаете мою мать?

Бруно снисходительно посмотрел на меня. Он напоминал старого доброго дедушку, от которого внук требовал сказку и которому – видит бог! – было что рассказать. Я прямо представил себе, как он начинает: «Давным-давно…»

– Мы познакомились в начале двухтысячных, – сказал Вайс.

– Расскажите, какая она.

– Интересная женщина!

– В каком смысле?

– Во всех смыслах. Умная, сильная, самостоятельная. И до сих пор очень привлекательная. Знаете, есть такой тип женщин, которые красиво стареют.

– Что она рассказывала про себя? Про нас с отцом?

– Не слишком много. Я знаю, что Мария имела отношение к разведке, а такие люди обычно не любят откровенничать. Даже с друзьями. Я знаю, что вы жили в Америке и что ее муж… Ваш отец, да? Что он умер. А ей пришлось уехать и оставить вас на попечение дальних родственников. И вы много лет не виделись.

«Читал ли он письмо? – подумал я. – Конверт не был запечатан».

– Как она живет? – спросил я.

Бруно смешно наморщил лоб.

– Мы не так часто виделись с вашей матерью в последнее время, – медленно проговорил он, – но, насколько я могу судить, она в порядке.

– У нее кто-то есть?

– Вы имеете в виду, есть ли у нее партнер? Друг? Нет, насколько я знаю, нет. Она живет одна.

Я взглянул на письмо, которое все еще держал в руках. «У меня есть друзья, с которыми мы иногда вместе ужинаем».

– Вы давно видели мою мать?

– Около месяца назад, когда она передавала мне это письмо. Я заехал к ней, мы пили чай.

Я представил себе свою мать и Бруно в какой-то абстрактной гостиной: горит свет, в центре комнаты стол, накрытый скатертью, на столе чайник, чашки. «Рада видеть вас, Бруно. Спасибо, что зашли, Бруно. Чаю, Бруно?» Я тут годами ломал голову, пытаясь понять, что же случилось и куда делись мои родители, а этот незнакомый мне человек имел привилегию видеть мою мать и разговаривать с ней. Пусть даже раз в год. Все равно он имел передо мной огромное преимущество.

– А что она делает? В смысле, чем занимается?

– Она на пенсии, но продолжает преподавать. Дает частные уроки английского.

– Ради денег?

– Не думаю. У нее хорошая пенсия.

– Шпионская? – попытался пошутить я.

– Военная, – серьезно ответил Бруно.

– У нее что, и звание есть?

– Конечно. Кажется, она майор. В отставке, разумеется.

Я почувствовал, что снова теряю ощущение реальности. Моя мать – майор русской разведки. Все это какая-то фантасмагория!

– А вы, Бруно? – спросил я, глядя Вайсу прямо в глаза. – Вы имеете отношение к разведке?

– Я? – развеселился толстяк. – Не-е-ет! Меня вся это бондиана никогда не увлекала. Я бизнесмен.

– И чем же вы занимаетесь?

– Торговлей минеральным сырьем.

– Нефть? Газ?

– Немного. Но больше металлы.

Я повертел в руках конверт с письмом:

– Мама пишет, что у вас какой-то проект на Барбадоссе.

– Да! – оживился Бруно. – Видите ли, на острове затевается одно очень интересное дело. И я… В общем, у нас есть к вам предложение, Рэй.

– У кого это у нас?

– Скажем так, у группы инвесторов.

– Вы один из них?

– Нет, я для этого недостаточно богат, – рассмеялся Бруно. – Я скорее менеджер проекта.