Место без жалости

Я убрал рацию и пошёл в сторону чёрной лестницы. Дверь была приоткрыта. За ней — темнота. Я вошёл. На ступенях пахло плесенью и чем-то сладким. Я достал фонарик. Луч высветил старые стены, покрытые трещинами, и пыль, висевшую в воздухе.

Я спустился до площадки между этажами. Никого. Только темнота и холод. Я постоял, прислушался. Тишина.

Я поднялся обратно.

— Костик, — сказал я в рацию. — Её здесь нет.

— Подожди, — ответил он. И через секунду: — Она на камерах. Первый этаж. Идёт по коридору.

— Куда идёт?

— К тебе. Сань, она прямо перед тобой.

Я остановился. Посмотрел в пустоту. Никого.

— Я её не вижу.

— Она стоит вплотную к тебе, — выдохнул Костик. — Её лицо рядом с твоим. Она смотрит тебе в глаза. А ты её не видишь?

Я поднял руку и медленно провёл перед собой. Пальцы не коснулись ничего. Только холод стал гуще.

— Она улыбается, — прошептал Костик. — Сань, она улыбается. Но глаза... они пустые. Мёртвые.

Я сделал шаг назад. Потом ещё. Спиной упёрся в стену.

— Она уходит, — сказал Костик. — Медленно. В сторону лестницы. Вниз. В подвал.

Я отлепился от стены и пошёл за ней. Вернее, в ту сторону, куда, по словам Костика, она ушла. Но у входа на лестницу вниз я остановился. Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и сырой землёй.

— Она ушла туда, — прошептал Костик. — В склеп.

Я не стал спускаться сразу. Я вернулся в комнату охраны. Костик сидел в кресле, вжавшись в спинку. Лицо у него было белым. Руки он держал на коленях, но пальцы дрожали.

— Сань, — сказал он. Голос сорвался. — Сань, что это было?

— Не знаю.

— Это не человек, — сказал Костик. — Я видел, как она шла. У неё не было шагов. Она двигалась, но не касалась пола. Я не видел, как она вошла. Ни одна камера её не показала. А потом она просто появилась в коридоре. И пошла. К тебе. И ты её не видел.

Он говорил быстро, глотая слова. Дыхание было частым.

— Я не хочу здесь больше работать, — сказал он вдруг. Тихо. Почти шёпотом. — Я хочу уйти. Прямо сейчас. Но я не могу. У меня мать. Мне нужны деньги. Я не могу уйти.

Он замолчал. Потом поднял на меня глаза. В них был не просто страх. В них было понимание, что он застрял.

— Сань, — сказал он. — А если это снова придёт?

Я не ответил. Потому что не знал, что страшнее: если придёт или если не придёт.

Костик отвернулся к мониторам. Его руки всё ещё дрожали. Я встал.

— Ты куда? — спросил он.

— Проверю подвал, — сказал я.

— Сань, не надо. — Он повернулся ко мне. — Михалыч говорил, там делать нечего. Камни и пыль.

— Я быстро.

Я вышел в коридор. Мне нужно было увидеть это самому. Не через мониторы, не через слова Костика. Своими глазами.

Я дошёл до лестницы. Дверь была приоткрыта. Я включил фонарик и стал спускаться.

Ступени были каменными, стёртыми. Чем ниже я спускался, тем холоднее становилось. На плане этого места не было. Я помнил схему больницы наизусть. Но этот подвал на плане не значился.

Я вышел в сводчатый зал. Вдоль стен, в каменных нишах, стояли старые гробы. Тяжёлые, покрытые пылью. А в центре, отдельно, стоял ещё один. Перед ним на полу лежала оплывшая свеча. Она не горела.

Я подошёл ближе.

И услышал.

Сначала — тихий шорох. Потом — скрежет. Не снаружи. Изнутри.

Кто-то скрёб ногтями по камню. Медленно. Терпеливо. Словно пытался выбраться изнутри.

Глава 5. Волосы

Крышка не сдвинулась. Гроб стоял неподвижно. Но скрежет продолжался. Из-под крышки. Из самой глубины камня.

Я стоял и слушал. Не мог пошевелиться. И в этом звуке было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Не ярость. Не боль. Терпение. Бесконечное, древнее терпение.

Скрежет стал громче.

Не помню, как поднялся по лестнице. Помню только, как вылетел в коридор и прижался спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали.

Я не стал проверять, что было внизу. Я просто стоял и смотрел на приоткрытую дверь, ведущую в подвал. И понимал, что она меня запомнила.

Прошло два дня. Или три. Я не считал. Смены шли одна за другой, одинаковые, как серые стены больницы. Я почти перестал выходить наружу. Днём спал, ночью работал. Солнца не видел.

Костик после той ночи стал тише. Он больше не болтал про Питер и не рассказывал про ленты. Просто сидел за пультом и смотрел на мониторы. Иногда я ловил его взгляд — он смотрел на меня, а потом быстро отводил глаза.

— Ты что? — спросил я один раз.

— Ничего, — ответил он. — Просто... ты нормально выглядишь. Для человека, который не спит.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду.

В ту ночь я снова пошёл в подвал.

Не знаю, зачем. Может, потому что не мог забыть этот звук. Может, потому что хотел убедиться, что мне показалось. Может, потому что там было что-то, что тянуло меня вниз.

Дверь на лестницу была приоткрыта. Как всегда. Я включил фонарик и стал спускаться. Ступени были те же. Каменные, стёртые. Холод тот же. Запах сырой земли и сладкой смолы — тот же.

Я вышел в сводчатый зал. Гробы вдоль стен. Свеча, которая не горит. И гроб в центре.

Я подошёл ближе.

Из-под крышки торчали волосы. Чёрные, длинные. Они свисали на пол, как будто их только что расчесали. Я замер.

Волосы начали двигаться. Медленно, беззвучно, они втягивались под крышку. Как змея, которую кто-то затаскивает за шкирку. Через несколько секунд не осталось ничего. Только камень, пыль и тишина.

Я не мог пошевелиться. Руки дрожали. Я достал телефон. Не знаю, зачем. Может, чтобы доказать себе, что это было. Может, чтобы показать кому-то. Я включил камеру и навёл на гроб.

Скрежет начался снова. Тихий, терпеливый. Я держал телефон и снимал. Секунду. Две. Пять. Экран показывал гроб, каменные стены, свечу. Всё как есть.

Потом скрежет стих. Я убрал телефон и пошёл наверх.

В комнате охраны Костик сидел за пультом. Он поднял на меня глаза.

— Ты опять туда ходил? — спросил он.

— Да.

— И что?

Я молча положил перед ним телефон и включил запись. Костик наклонился, всматриваясь. Его лицо медленно вытянулось.

На экране были руины. Груды камней, заросшие плющом стены, обломки. Ветер гонял по земле мусор. Никакого склепа. Никакого гроба. Только развалины.

— Сань, — прошептал Костик. — Что это?

— Подвал, — сказал я.

— Это не подвал. Это... руины. — Он поднял на меня глаза. — Ты снимал гроб? Я видел, как ты заходил в склеп. А на записи — развалины.

Он замолчал. Потом отодвинул телефон от себя, как будто тот был горячим.

— Сань, — сказал он тихо. — Я не понимаю.

— Я тоже.

В дверь постучали. Мы оба вздрогнули. Вошёл Михалыч. Он посмотрел на нас, потом на телефон.

— Чего затихли? — спросил он.

Костик молча показал ему экран. Михалыч взял телефон, посмотрел на запись. Две секунды. Не больше. Потом вернул.

— Камера барахлит, — сказал он. — Бывает.

Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Мы с Костиком остались вдвоём. Он смотрел на меня. В его глазах был страх. Настоящий, животный.

— Сань, — сказал он. — Я не хочу здесь больше работать.

— Я знаю.

— Но я не могу уйти.

— Я знаю.

Он замолчал. Потом отвернулся к мониторам. Его руки дрожали. Я сел рядом. Мы оба молчали.