
Полная версия:
Дразнилки
Прежде всего это были деньги. Семь тысяч бумажками разного достоинства. Славься стабильность, купюры до сих пор были в обороте. Зеленые тысячные девяносто седьмого года, хоть и измятые, но годные. Выхин подавил острое желание побежать сейчас же в магазин и купить поесть. Позже, позже.
Ещё: набор вкладышей, коллекция из далёких девяностых, которую он собрал в Мурманске, а потом возил с собой, как талисман. Вкладыши хорошо сохранились, но сейчас, увы, вряд ли бы кого-нибудь впечатлили. Разве что можно продать в интернете.
Ещё: два самодельных значка. Для себя и для самой красивой девочки во дворе. Никто эти значки никогда так и не нацепил.
Наконец Выхин взял в руки старую тетрадку с зелёной обложкой, сложенную вдвое. Открывать не хотелось, но он всё же открыл и на первой же странице увидел рисунок гелевой ручкой. Вспомнил.
Портрет был дурацкий, с нарушением всех возможных пропорций, но в тоже время хорошо узнаваемый и страшный.
«Андрей-бармалей, сделал шляпу из гвоздей»
Весной двухтысячного он нарисовал Дюху Капустина, выливая злость на страницу тетради. Нафантазировал всякого, изобразил главного недруга в шляпе из гвоздей, которые были вколочены прямо в голову. Выхин вспомнил, с каким удовольствием прорисовывал каждый гвоздик, входящий в череп ненавистного Капустина. Будто вбивал по-настоящему.
Бац-бац молоточком.
Он взялся за край страницы, чтобы перевернуть. Тетрадь была изрисована полностью. Той зимой у Выхина было полно времени на рисование, особенно когда он прятался в отсыревшей лесной пещере, полной камней и призрачных лиц.
Капля пота соскользнула с кончика носа и упала на рисунок, смазав левый глаз Капустина, превратив его в тёмно-синюю кляксу.
– Чтоб тебя…
Он вернётся к тетради позже. А сейчас – уборка.
3.
Выхин убирался несколько часов.
Выбрасывал мусор, выгребал грязь, расставлял по местам мебель, мыл посуду, пылесосил – делал ещё сотню мелких, но обязательных дел, которые все вместе возвращали в квартиру жизнь. А жизнь тут была необходима, это точно.
За окном уже начало темнеть, когда он, вымотанный до предела, понял, что на сегодня хватит. Появилось скоротечное ощущение покоя. Каждый раз, обживаясь в новой квартире, Выхин надеялся, что это навсегда, но обманывал сам себя.
Он сходил в магазин. На месте небольшого фруктового киоска поставили сетевой супермаркет.
Желудок постанывал от предвкушения. Последний раз Выхин ел сутки назад, на вокзале. Купленная тогда шаурма была холодной и склизкой, но он всё равно заталкивал её в рот, потому что привык, что еду нельзя оставлять на потом. Сейчас же можно было купить пельменей, макарон, сливочного масла и хлеба. Можно было позволить себе даже молоко. И ещё мороженного и двухлитровую бутылку кваса – лучшего напитка жарким летом.
На улице стало прохладнее и свежее. Минувшее тяжелое утро возвращало Выхину долги. Он уже размышлял о том, как после ужина отправится на городской пляж, освежиться. А завтра, пока не ушло настроение, сходит на кладбище, положит цветы на могилы маме и Иван Борисычу. Обязательно нужно сохранить в глубине души чувство светлой ностальгии. Родные люди всё же.
У подъезда на лавочке сидела молодежь. Всем лет по пятнадцать, не больше. Из портативной колонки что-то громыхало и рычало. Молодёжь, приметив подходящего Выхина, принялась с любопытством его разглядывать. Все загорелые, рослые. Выхин ярко выделялся на их фоне белизной кожи. Он снова втянул голову в плечи. Сейчас кто-то из них откроет рот и…
«Жирный, жирный, поезд пассажирный»
В лицо полетит презерватив, наполненный краской или хоккейная шайба. Дюха Капустин, главный, чтоб его, заводила, вежливо поинтересуется, почувствует ли Выхин боль, если о складки его жира натурально затушить сигарету? А Выхин огрызнётся, полезет на рожон, завяжется драка, ну, как драка, избиение, потому что Дюха в здравом уме не полезет на Выхина один. Подбегут его верные друзья (как всегда), с палками и камнями, а дальше… дальше понятно что, можно и не вспоминать.
Вот только Капустин пропал в лесу девятнадцать лет назад. Нет больше тощего курносого заводилы.
– Вы баскетболист что ли? – спросил паренёк с блестящими от геля, лихо зализанными гребнем вбок волосами.
– А?
– Большой такой. Из баскетбола?
В их любопытстве не было агрессии. Просто во дворе внезапно появился кто-то выбивающийся из общей обстановки. Огромный – и ростом и весом – мужик с щетиной, одетый в непонятное, как будто дровосек, выбравшийся из глубин местного леса.
– Ага, баскетбол, – сказал Выхин. – Этот, третий разряд. В «Химках» играл.
Кто-то из подростков удивлённо присвистнул. Выхин открыл дверь, протиснулся внутрь подъезда и заспешил наверх. Всё ждал в спину шутку про вес и рост. Что-нибудь едкое, злое.
Сами начали, подумал он, мысленно защищаясь неведомо от чего.
У дверей квартиры стояла женщина и давила на звонок. Выхин остановился, хрустнув пакетами. Женщина обернулась, и он её сначала не узнал, а потом узнал, а потом не поверил, что узнал.
– Элка?
Никто в двухтысячном не называл её нормальным именем – Алла. Потому что это имя нельзя было склонить, сделать «подростковым». Поэтому прилипло сленговое «Элка». И ещё дразнилка была про нахалку. Что-то такое, да.
Одногодки, то есть сейчас, выходит, как и ему - тридцать четыре. Выглядела почему-то старше, хотя Выхин не был уверен, что умеет правильно определять возраст по внешности. Изменилась – это без сомнений. Куда-то пропали густые каштановые кудри, теперь появилась кроткая тёмная стрижка, делающая лицо овальным. Вокруг губ морщины, под глазами – тёмно-желтые мешки (как у него самого, впрочем). Располнела в ногах, стала шире, плечистее, коренастее, будто всю жизнь тренировалась крепко стоять на земле. А ведь тогда, в пятнадцать, выглядела легче пёрышка, талию можно было обхватить ладонью…
– Ты постарел, Выхин, – сказала она, улыбнувшись.
Улыбка осталась прежней.
– А ты всё такая же… – он хотел сказать «красивая», но запнулся.
Алла смущённо махнула рукой.
– Давай, открывай, путешественник. Впусти даму в дом.
Он впустил. Вдвоём потоптались в узком коридоре. Из одного пакета, неловко поставленного на обувницу, вывалилась банка консервированного горошка. Алла хихикнула басисто – и слышать это было странно – после чего прошла на кухню.
Выхин последовал за ней, внимательно разглядывая, как кот разглядывает нового человека в доме. Он не мог никак сопоставить образ из своих воспоминаний и женщину, усевшуюся на табурет у окна. Разве могли они иметь что-то общее? Элка из двухтысячного никогда бы не оделась в такое – джинсы на широком заду, клетчатая рубашка, армейские ботинки. Утончённая, милая Элка носила сарафаны и платьица, а иногда чёрненькую такую узкую юбку-лодочку и блузку, вызывая гнев старшего брата и обожание всех мелких пацанов во дворе.
– Ну чего уставился? – добродушно спросила она. – Я тоже, может быть, не верю, что это ты. Щетина на пол лица, нечёсаный. Правда, как был богатырём, так и остался. Ну и глаза, конечно. Классные у тебя, Лёва, глаза, их не изменишь.
В её голосе, показалось Выхину, была типичная женская теплота. Мамина. Так родители встречают уставшего ребёнка, вернувшегося с экзаменов. Сразу захотелось что-нибудь рассказать, про жизнь, про то, где шлялся всё это время, про проблемы и невзгоды. Всё-всё.
– Я тебе шесть телеграмм по разным адресам отправляла, – продолжила Алла. – Переезжать любишь.
– Не сидится, – сказал он, – на месте.
Алла продолжила, хотя Выхин не просил, разглядывая что-то в окне:
– Пришлось взять похороны на себя. Мы с Иваном Борисовичем дружили, он мне по работе помогал, ну и всякое разное по мелочи, знаешь. Гроб, значит, заказала. Место на кладбище. Крест, деревянный, одна штука. Поминки. Друзей у него немного было, но собрались. Человек десять. Что ещё? Прибралась, как видишь. Грязно было. Что-то не успела, ну, думала, никто не приедет. У Вани никого не осталось из родственников, кроме тебя. Что еще? Завещание у нотариуса. Тебе надо в наследство вступить в течение полугода. Ты же, это, официально усыновлён. Адресок дам, смотайся, оформи. – Она загибала пухлые пальцы, кое-где на фалангах зажатые невзрачными серебряными кольцами. Обручального не было. – Что ещё, дорогой? Ах, да. Угостишь даму чаем?
– Конечно, конечно.
Он нелепо засуетился, включил чайник, достал из пакета пачку печенья, раскрыл.
– Я только со смены, – сказала Алла, развалившись на табурете. – Ну расскажи, где шлялся всё это время? Зачем приехал?
– На похороны приехал, – соврал он. – Из Тобольска.
– В Тобольск телеграммы не было.
– Добрые люди сообщили.
– Через две недели после похорон?
Они несколько секунд разглядывали друг друга, и Выхину всё отчётливее не нравилась новая Алла, повзрослевшая болтливая баба в армейских штанах. Он захотел быстрее выставить её за дверь и больше никогда не встречаться. Зашипел чайник, выплёвывая из изогнутого носика капли кипятка.
– Не ври мне, Выхин, – сказала Алла негромко. – Не знал ты ничего о похоронах. Приехал за помощью, да? Не к кому больше ехать, вот и вернулся к нам. Ни денег, ни работы, ни жилья. Только отчим остался.
– Вот ведь как получилось, – развел руками Выхин, не подтверждая, но и не отрицая.
– Что у тебя такого страшного случилось в жизни, раз ты бегаешь по городам туда-сюда?
– Может быть, мне комфортно именно так. Когда не привязан к какому-нибудь одному месту. Могу уехать в любой момент, куда глаза глядят. Дух путешественника во мне. От мамы.
– Но ты все же здесь.
Выхин решил сменить тему.
– Говоришь, Иван Борисыч на меня завещание составил? – спросил он.
– Всё движимое и недвижимое, – кивнула Алла, надламывая кусочек печенья. – До последнего верил, что приедешь. Очень хотел увидеть, но не успел, как видишь.
– Как он умер?
– Приступ. Проблемы с сердцем, несколько лет лечился, придерживался режима. Пил много. Ну а кто сейчас не пьёт? А нельзя. И волноваться нельзя. Короче, я к нему заходила обычно два-три раза в неделю, продукты приносила, что-нибудь ещё по мелочи. И вот как-то зашла, а он на кухне лежит, вот тут, у стола, лицом в кафель. Уже поздно было что-то делать. Врачи сказали, у него ночью случился приступ, то есть почти полсуток человек мёртвый пролежал.
Чайник зашипел с надрывом и выключился. Выхин стал разливать кипяток по чашкам.
– Тебя не было почти девятнадцать лет, – вдруг сказала Алла. – Лето двухтысячного, как сейчас помню. Исчез, будто и не бывало.
Ему потребовалось несколько секунд, чтобы выудить из памяти воспоминание. Слишком глубоко оно было закопано. Коротко кивнул. Поставил чашку перед Аллой, сам сел напротив. Скатерть на столе была липкая, покрытая мутными высохшими разводами от тряпки.
Алла задумчиво провела взглядом по кухне. Пробормотала:
– Слушай, такое ощущение, что время обратно вернулось, да? Мы тут с тобой, на этой кухне уже сидели много лет назад и тоже пили чай. Ты угощал меня пряниками, помнишь?
Он не помнил.
– Я заглянула спросить, как у тебя дела. После санатория. А ты пригласил зайти. – продолжала Алла. – Я струсила, как не знаю кто. В квартире была твоя мама, она ещё быстренько убежала из кухни в комнату и дверь за собой прикрыла. Ещё бы, сын привёл в квартиру подругу… – Алла шумно, по-мужски, отхлебнула чай, прихватила печенье. – Классное ощущение, да? На минутку можно представить, что мы подростки. Такая светлая ностальгия.
Он снова кивнул, хотя его ощущения были другими. Случается, встречаешь человека, с которым давно не виделись, а поговорить не о чем. Нет в их жизнях больше пересечений или каких-то общих новостей. Только внутренняя перегородка, отделяющая прошлую жизнь от настоящей. Вот с Аллой выходило тоже самое. Она стала слишком другая. Да и времени прошло немеряно, чтобы вот так запросто вернуться в точку их совместного общения и болтать как ни в чём не бывало.
Совершенно разные люди, так?
– Надолго к нам? – спросила Алла, в три глотка допивая чай.
– Ещё не думал. Может, на неделю. Или вроде того.
– Ты не торопись. Тебе отдохнуть нужно, я вижу. Я таких, как ты, месяцами выхаживаю, в порядок привожу.
– Таких, как я?
– Ну да. Сразу же видно. Щетина, грязный, затасканный, с потухшим взглядом. Скулы торчат, нос блестит, руки трясутся, как у алкоголика. Ты ведь не алкоголик? Мы на работе таких называем «перегоревшими». Ну или «опустившимися», хотя звучит как оскорбление. Проблемы у тебя, Лёва. Поверь профессионалу. Я больше десяти лет по разным волонтёрским организациям шатаюсь, бомжей, наркоманов с того света вытаскиваю. А ты как раз выглядишь, как один из кандидатов на тот свет.
Выхин попытался усмехнуться, но вышло не очень. Губы растянулись, как резиновые.
– Я побреюсь, – пообещал он. – И волосы вымою. Говорю же, долго ехал. Суетно всё, не до того было.
– Не ври мне, Выхин. У меня глаз намётан. Послушай совет бывалой дамы, не беги никуда до поры до времени. Поживи тут, успокойся, жизнь устрой. Знаю я таких бегунов, путешественников в душе. Сгорают к сорока годам. Тебе оно надо?
Если бы он знал ответ на этот вопрос, то не оказался бы здесь.
– Мне комфортно, – повторил он. Действительно в это верил.
Алла неожиданно поднялась, подошла, нависнув над Выхиным своим безобразно большим и рыхлым телом. От Аллы пахло духотой, пылью, застоявшимся от жары воздухом. У Аллы был второй подбородок. И ещё потрескавшиеся губы. Она зажала ладонями ладонь Выхина – руки сухие и холодные – и пробормотала негромко:
– Не уезжай никуда, хорошо? Я не хочу, чтобы ты уезжал. У нас с тобой столько всего осталось в прошлом. Столько интересного. Надо бы вернуть, да? Хочешь, чтобы всё вернулось?
Взгляд её блуждал по лицу Выхина, ощупывал. Второй ладонью Алла провела по его щетине, дотронулась пальцами до губ.
Выхин подумал, что сейчас она его поцелует. Это было немыслимо и странно. Он встал из-за стола. Неумело приобнял Аллу за плечи, заглянул ей в глаза, сказал:
– Мы оба устали, давай-ка пообщаемся позже.
– Я не высыпаюсь, – внезапно пожаловалась Алла. – Гуляю в лесу ночами, ищу брата. Зову его, а он откликается. Говорит, что я же его нашла, глупенькая. А я не верю и продолжаю искать.
Выхин вздрогнул.
– Ты нашла Андрея? – переспросил он.
Взгляд Аллы стал затуманенным, тяжёлым.
– Говорю же, не верю. Продолжаю искать. Все эти годы, все девятнадцать, мать его, лет.
– Тогда тебе следует выспаться.
– Определённо. – Алла отстранилась и часто-часто закивала, будто соглашалась со всеми своими мыслями, что крутились внутри черепа. – Да, Лёва, мне пора. Извини, если вот так, наскоком. Воспоминания, понимаешь? Всё оттуда. Не люблю их. Страшные.
Действительно, страшные.
Она заторопилась, выскочила в коридор, распахнула дверь. Уже на пороге развернулась – незнакомая, чужая женщина – и взмахнула рукой, прощаясь. Выхин взмахнул в ответ. Дверь закрылась, в квартире стало тихо, будто никого и никогда здесь не было.
Глава вторая
1.
Выхин проснулся ночью от неприятного ощущения.
Кто-то ходил по квартире. Чужой, незнакомый и незваный – или же наоборот старый гость, от которого никак не избавиться.
Его легко можно было вычислить по шелесту занавесок, скрипу половиц и дверных петель, по далёким звукам сигнализаций и подмигиванию света фонарей с улицы. Кто-то осматривал кухню, ванную, туалет, комнату родителей, кто-то осторожно заглянул в бывшую детскую и прошептал, целясь в подсознание ещё не до конца проснувшегося Выхина:
– Жирный пончик, дай талончик.
Возможно, это был сон, продолжение затянувшегося кошмара.
– А Лёва выйдет? – тонкий пацанский голосок раздался у самого уха. Говорили с надрывом, издеваясь. – Мячик захватит? Мне мячик нужен, футбольный, кожаный. Помнишь, все говорили, что он потерялся?
Выхин вздрогнул и плотнее закутался в спальный мешок. Развешенные над головой пододеяльники пропускали холодный ночной свет, и на его фоне медленно размазалась человеческая тень.
– Хватит бегать, – сказала тень. И тут же добавила другим, маминым голосом. – Понастроил непонятно чего. Стулья тебе зачем? Пододеяльники кто убирать будет? Разбирай немедленно.
– Это моя крепость. В неё никто не может сунуться. Никто плохой. – Шепнул Выхин и осёкся, закрыл рот ладонями.
Тень отреагировала на его шёпот, мотнула большой головой. Вдоль натянутой на спинку стула простыни поползли тонкие пальцы, дотронулись до ткани, провели по ней, будто проверяли на прочность.
– Хитрый, – сказала тень негромко, и Выхин узнал этот голос.
Где-то неровным хором заскрипели старые окна. По полу потянуло холодом, совершенно неуместным в августе. Холод коснулся щёк Выхина, его губ, забрался внутрь спального мешка.
– Выходи оттуда, – сказала тень снова маминым голосом, но уже без особой надежды. Длинные расплывчатые пальцы продолжали гладить ткань. – Скоро ужин, а ты до сих пор не разобрал эти свои поделки. Значок валяется какой-то. Влюбился что ли?
Выхин не ответил.
Тень вздохнула – так вздыхала мама, желая показать, что ей очень не хочется наказывать Выхина за какой-нибудь проступок. От этого вздоха ему всегда становилось стыдно и хотелось что-нибудь исправить. Маме и так сложно в жизни, а тут ещё он со своими проказами…
– Лёва, выходи. Пора гулять, как договаривались.
На этот раз Элкин голос. Выхин мгновенно вспомнил, как она вот так звала его с улицы, крича на весь двор. Чтобы все поняли, что гулять с Выхиным не зазорно.
Но той Элки больше нет. Вместо неё взрослая странноватая женщина в армейских брюках.
– Вали отсюда, – пробормотал Выхин. – А не то…
– Что? Зуб мне выбьешь, как тогда? – снова знакомый голос. Дюша Капустин собственной персоной.
В ночной темноте легко можно было вспомнить его лицо, с размазанной по щекам кровью и разбитой, стремительно распухающей губой.
– Выйду, и выбью, – буркнул Выхин. – Мне не сложно повторить.
В голове бегали разные мысли. Сон сливался с явью, а настоящее с прошлым. От холода по телу побежали крупные мурашки. Натянутые простыни шевельнулись, потом пошли волнами, и в самодельную крепость ворвались запахи зимнего леса. Где-то закапала вода, хрустнула наледь, зашумела горная река. Та самая.
– Выходи, выходи, – голос Дюши Капустина. – Разберёмся на месте. Или слабо?
Его подначивали, глупо и примитивно. Выхин закрыл глаза и позволил сознанию восстановить в памяти тот самый лес, поляну, где из-под тающего снега выползали на поверхность рыхлые рыжие холмики травы и валялись камни, изрисованные ледяными линиями.
Всего лишь сон. Наваждение. Незваный гость остался в кошмарах.
Тень сопела, выжидая. В крепость ей не проникнуть.
– Убирайся, я всё равно не выйду, – пробормотал Выхин, не открывая глаз.
Он стоял на изломе поляны и смотрел, как люди-уродцы загоняют жирного пацана на лед, на скользкий край, позади которого - черная февральская река. Все смеются, улюлюкают, радуются. Только одна девочка не смеется, это Элка. Она серьёзная и сосредоточенная, а в руке у неё нож.
– Убирайтесь, – повторил Выхин тени и сну.
И вдруг стало тихо.
Ощущение чьего-то присутствия прошло. Выхин открыл глаза и увидел над головой натянутые простыни и желтоватый свет, проникающий сквозь них. Никого в квартире больше не было.
В самодельную крепость начала медленно просачиваться южная духота.
– Хрен вам, а не мяч, – сказал Выхин в пустоту. – Я не просто так столько лет убегал, чтобы попасться.
А про себя подумал: убегал, но не убежал. Вернулся туда, откуда всё и началось. Значит, пришло время собирать камни.
2.
Сон его всё же одолел. В этом сне Выхин снова впервые оказался в Псыуфше.
Ему было четырнадцать с половиной, он соскочил со ступенек вагона на перрон и сразу же ощутил запах вокзала. Накинулись масляные и бензиновые привкусы, аромат жаренной курицы и горячего кофе, сигаретного дыма и помойки. Водители такси, опять же, как голодные собаки оценивали высоченного пацана - напасть или подождать?
К нему подошёл неизвестный мужчина, протянул руку для рукопожатия:
– Привет, богатырь, где мамку-то потерял?
Это был Иван Борисыч, дядя Ваня, статный, широкоплечий, красивый. Он вытряхнул из недр вагона клетчатые сумки с вещами, два кожаных чемодана и потрёпанный торшер, следом выудил, будто на крючок, маму и успел поцеловать её усами, прежде чем поставил на перрон.
– Ну вот, доехали! Справились!
Выхин озирался. Никогда раньше он не выезжал за пределы своего родного городка под Мурманском. Там сейчас была зима, минус двадцать, а здесь – плюс шесть, голубое небо, огромное солнце, сверкающая наледь на окнах вокзала и капающие сосульки на козырьках крыш. За вагонами нестройно выстроились деревья, похожие на оловянных солдатиков. И ещё вдалеке – утопали в зелени холмов треножные столбы электропередач.
Выхину сразу же сделалось жарко, он избавился от куртки, оставшись в водолазке. Мама взяла его за руку. Дядя Ваня удивительным образом собрал весь багаж чуть ли не в охапку и поволок его.
– Добро пожаловать в Псыуфше, – на ходу говорил дядя Вяня. – Это по-адыгейски примерно означает «Холодный берег». Знаете, почему? У нас тут две большие и очень холодные реки. Одна пересекает город на севере, а вторая на западе. Они даже летом холодные, я вас свожу обязательно. На улице плюс сорок, а в воде – плюс пять! Околеть можно в момент. Там, где обе реки уходят в горы, можно в августе наткнуться на лёд вдоль берега... А название адыгейское, потому что тут раньше все земли принадлежали адыгейцам. Лес их, море их тоже, горы эти, холмы. Тут много адыгейских названий, всего такого. Сначала уху непривычно, а потом нормально. Такой красоты никогда, наверное, не видели. Какие тут водопады! Какие пещеры! А дольмены? Знаете, что такое дольмены?..
Дядя Ваня ещё много о чём говорил, Выхин уже не помнил. Он так устал трястись в поезде, что хотел растянуться где-нибудь и нормально выспаться. Хоть на холодном берегу реки, хоть в адыгейских горах.
Со слов мамы выходило, что это никакой не город, а так, небольшое курортное поселение около моря. Спокойное и тихое, а главное – тёплое. Выхин думал о том, что увидит скопище одноэтажных домиков за заборами, сельские дороги, гусей и коров на обочинах. Однако же, дядя Ваня погрузил их в старенькие «Жигули» седьмой модели и вывез к многоэтажным домам вполне приличного вида.
– Микрорайон «Жемчужный», – весело сообщил дядя Ваня, припарковавшись у подъезда панельной пятиэтажки. – Новенький, шесть лет назад построили. Детская площадка, пивная, на первом этаже вон там кафе «Светлана», всё по высшему разряду. Ты, Оленька, не думай, что в глушь какую-то заманил. Иван Борисыч слово держит!
«Оленька» звучало странно из уст незнакомого прежде человека. Так маму никто не называл. Впрочем, Леву Выхина готовили к приезду, объясняли. Мама рассказала, как познакомилась с дядей Ваней в санатории два года назад (помнишь, ездили в Сочи по путёвке с работы?), долго переписывалась с ним и решилась переехать на юг, пожить, притереться.
Папа Выхина к тому моменту уже давно и безвозвратно растворился в столице вместе с новой женой. Мама не то, чтобы расстроилась, а даже вздохнула с облегчением. Характерами они с папой не сошлись капитально. Она бойкая, болтливая, любительница путешествий, а он замкнутый и немногословный, проводящий много времени за книгами или перед компьютером. Выхин точно знал, что он в отца, и ему было комфортно по вечерам сидеть рядом с папой и поглядывать на экран монитора, на котором зеленые клыкастые орки строили оружейный завод.
Но при разводе никто у Выхина не спрашивал с кем будет лучше жить. Он остался с мамой, постоянно соприкасаясь с её адреналиновым нравом и слыша в упрёках фразы: «Не знаю, что с тобой делать, вот уж характер достался…»

