Илион

Пусть приезд её будет украшен богатством,

вместе с великолепьем рабов,

И повозок, нагруженных золотом,

пусть они станут выкупом для всех народов.

И тогда, наконец, успокоится Фурия,

что недавно восторженно в Спарте

Посылала попутные ветры Троянскому вору,

помогая гребцам.

И тогда станут боги довольны,

и утихнут их гневные мысли,

Справедливость вернётся назад,

а взамен полыханья пожаров

Сотни свадебных факелов в Трою ворвутся

с ликованием вместо мечей.

Как жених, я ваш город, смеясь, захвачу,

весь его обниму, защищая,

Я спасу вас от зависти Аргоса,

отведу от вас ненависть Спарты,

Я спасу вас от голода Крита,

от неистовства и грабежей локридян.

Ну а если отвергнете вы моё слово,

если будете слушать Ареса,

Что внутри вас взывает к сраженью,

если Гера с Афиной обманут ваш внутренний голос,

Быстро волны неистовой смерти накроют всю Трою,

а её крепостные валы,

Возведённые некогда силой богов,

разметут до земли,

по которой пройдёт шагом Эллин.

Ибо я не вернусь в свой шатёр,

я хочу присягнуть Апполоном и Зевсом,

Пред Властителем Истины в Дельфах,

что сидит там в бездонных раздумьях,

Одинокий, в пещерах Природы,

и внимательно слушает там,

под землёю, едва слышный шёпот,

Пред суровым безмолвным раздумьем,

тем, которое не забывает, даю свою клятву.

Я не стану теперь уходить

от дыханья Ареса, от тяжести схватки,

Где в объятиях битвы сплелись

и надежда, и смерть,

И опять оставляя Троянские стены не завоёванными,

и опять оставляя всю Грецию не отомщённой,

Оставляя Эгейское море —

без выхода к морю, Европу – провинцией.

Выбирая изгнанье моё из Эллады,

и разлуку с Пелеем и Деидамией,

Выбирая поля как палату для сна,

и сражение как свой домашний очаг,

Я продолжу войну, пока Азия, порабощённая, вся

не уляжется у моих ног,

Не почувствует поступи Бога в моей,

Ахиллеса, сандалии,

у себя на груди.

Отдохну лишь тогда,

когда Греция станет граничить

с извилистым Гангом;

Тогда прошлое выплатит свой

титанический выкуп ограбленному континенту

За страданья потери Елены,

и судьба, наконец, подведёт свой баланс.

Так поклялся я, выбрав

в союзники собственной воле

и Ананке, и Зевса“.», —

Вызов Фтийца дошёл до конца.

Молчаливо герои

Оглянулись назад, в изумленьи, на прошлое,

попытавшись взглянуть в ночь грядущего.

Их сердца ощутили в безмолвии этом:

кто – подсказки небес, а кто – хватку богов.

Тишина была в зале, как будто Судьба

вновь старалась найти равновесие

Среди мыслей у смертных.

Наконец, тишину нарушая магическим смехом,

Сладко, как тихий звон

колокольцев ножного браслета у девушки в танце,

Отвечала богам и всем людям вокруг

горделивая девственница Пенфесилия.

«Я в моих отдалённых владеньях слыхала давно

про известного всем Ахиллеса,

И не зная его, пока в детстве играла с мячом,

и кружилась я в танцах,

Совершенно не думала там о войне,

но мечтала столкнуться я с этим героем.

Так поэт, вдалеке от морей,

представляет грохочущий крик Океана,

Вожделенно томится по виду

гигантских, до неба, приливов

и по пляскам похожих на горы валов,

И по всплескам его жёлтой гривы,

по коричневым маршам прибоя,

И по львиноподобному рёву, что желает

взять землю добычей своих оглушительных вод.

Точно также я страстно томилась, явившись сюда,

по кричащему голосу

и по стремительности Ахиллеса.

Но он спрятался за кораблями, надулся там, как

разобиженный мальчик.

А сегодня я рада за душу его,

что поднимется, изголодавшись по битве,

И я рада, не важно, добьюсь я победы над ним

иль, погибнув в сраженьи,

пойду в страну мёртвых,

Но однажды копьё у меня наконец

зазвенит от щита Ахиллеса.

Мира я не хочу.

Я пришла сюда к гордым, решительным людям,

Честь и славу они ценят выше всего,

а не жизнь, как подачку врага.

О сыны древних славных родов,

на кого Илион смотрит как на Титанов,

Властелины, которыми мир восхищён,

неужели боитесь ударов вы Фтийца?

Говорят, что судьбу вашу боги решили.

Неужели вы меньше богов по величию?

Разве вы не подобны богам, отменяя их распоряжения,

или нужно вам всё терпеливо сносить?

Мемном мёртв, и карийцы от вас убегают?

А Ликия дрожит?

Но от рек на Востоке

к вам пришла сейчас я, Пенфесилия».

«Дева Азии, – так ей ответил Талфибий, —

рок народа привёл тебя в Трою,

А враги и её ненавистники-боги с Олимпа

защищали твоё появление,

Но напрасно ты кормишь людские сердца

той надеждой, что боги отвергли.

Страшный рок говорит

твоим сладостным голосом в облике женщины».

Но ответила гневно, презрительно дева

на слова аргивянина:

«Разве ты не закончил ту миссию, что поручили тебе,

о посланник Эллады?

Не как добрый советчик явился ты к нам,

а избранником Аргоса,

Не как любящий Трою ты к нам поспешал,

очарованным шагом,

Уязвлённый до самого сердца её непокорностью.

Это ненависть с жаждой добычи послали тебя,

Вы хотите троянского золота,

вожделенно мечтая о женщинах Фригии.

Голос твой – это голос ахейской агрессии!

Я действительно вам – роковая судьба;

Кносс – свидетель тому,

Саламин вам расскажет про мой смертоносный приход,

И пусть Аргос, притихший, расскажет о ранах».

Аргивянин той девственнице отвечал:

«Пенфесилия, выслушай, что

говорит о тебе Ахиллес.

„Я скажу тебе, дева, пред кем

даже самые сильные воины —

Колоски перед взмахом серпа, —

ты в напрасном тщеславии кружишь путями войны,

словно львица!

Ты ещё не насытилась? Не напилась?

Тебе мало резни?

Смерть взошла на твою колесницу;

она выбрала руку твою собирать для неё урожай.

Но я слышал о гордости и о презреньи твоём,

как смеёшься ты над аргивянами.

Упрекаешь судьбу в том, что вечно,

отвергая твои пожелания,

В стороне от борьбы сидит Фтиец,

и приходится ей, Пенфесилии, бить слабаков.

‚Не итакский кабан,

и не рысь из Локриды,

Не холёные дикие буйволы Аргоса

насыщают меня на охоте‘.

Говорила ты так:

‚Я воткну свои копья в льва Эллинов‘.

Ослеплённая и безрассудная,

разве ты не прекрасна, сверкая, как молния?

Разве тело твоё не изящно, связав

сладость к сладости вместе?

Разве смех твой – не стрелы,

поражающие все мужские сердца?

Обаяние, очарование женщины – знак,

что оставлен богами.

Прялка, пояс, работа с кувшином, вода из колодца,

тишина наших внутренних комнат —

Вот что было тебе предназначено, но

ты презрела всё это, о дева-титан,

Ты схватила оружие – щит и копьё.

Подчиняясь своей беспокойной природе,

Ты нарушила древний закон

ради тех удовольствий, что ждёт твоё сердце.

Поклонись же скорее ты древним Богам,

что устойчивы и постоянны.

Ведь лишь ради себя ты явилась сюда,

и чего ты достигла за всё это время?

Ты смешалась с мужчинами в тяжком труде,

и напрасно проходят года твоей юности и красоты.

Ты прекрасна, о женщина, но

извращённою, горькою сладостью;

Ты бряцаешь оружием в битве

и кричишь на военных собраниях.

Не для этого создали сладость твою

и наполнили радостью тело,

Не на эту мелодию небо настраивало

твой чарующий голос,

Чтоб вместе с мужчинами шла на войну,

вся в железной броне,

и была там жестокой и злобной,

В этом месиве ненависти и убийства,

а природа твоя, искажая свой смысл,

Погибала мучительно в сердце,

и теряла бы музыку жизнь.

Я давно уж заметил, что мир ваш безумен.

Эти ваши цари опустились

До суда над собою толпою своих же рабов,

их просительный, молящий жест

Стал корыстным и полным бесстыдства

оскорбленьем великих традиций веков:

Принцы просят народ на агоре;

и пришпоренные языками трусливых людей,

По приказу жрецов,

на безбожные войны уходят герои.

Даже те, кто велик – озабочены золотом,

подчиняясь продажному сердцу торговца,

Время Азии ныне подходит к концу,

и великие боги уходят из Иды в Элладу.

О красивая и благородная дева,

ну зачем ты явилась сюда? Чтоб погибнуть?

Ведь причина войны – не твоя,

и не ради твоей красоты эта ссора,

Так зачем ты покинула родину, что далека и прекрасна,

чтоб тебя здесь убили среди чужаков?

Возвращайся, о дева, к рекам и холмам,

где созреет вот-вот виноград.

И не верь ты судьбе, что пока что тебе помогает;

так как всё, что забыло о мере,

Пенфесилия, крушится или ломается,

и тот мудр, кто живёт, зная меру.

И уж если ты этого хочешь,

ты сегодня же встретишь меня

среди грохота битвы;

Там я дам тебе славу, которую ты так желаешь —

стать рабыней Эллады,

Там, где люди, смеясь и шепча,

вечно будут показывать пальцем,

Говоря – эта женщина билась с мужчинами Греции,

и её захватили герои;

Вот – убийца Аякса

стала ныне рабой Ахиллесса“».

Мелодично, бесстрашно смеясь,

Пенфесилия так отвечала:

«Я надеюсь, что это мой будущий раб Ахиллес

хорошенько узнает подобную славу

Или ляжет на наших фригийских полях

от копья из рук женщины».

Тут вступил Приамид, лидер Трои,

он глашатаю так отвечал:

«О герольд, отдохни же пока что в покоях врага,

ты немолод и сильно устал.

Подожди, мы расскажем всем людям посланье,

пусть ответит народ Ахиллесу.

Илионские принцы, архонты —

у них власть не такая,

как власть у монархов на Западе,

Где цари могут сами отправить

молчаливые массы народа на бойню,

Не в дворце у Приама

и не в залах, наполненных силой,

В своём узком кругу принимают, под шёпот, указы

и решают судьбу миллионов;

Но советуясь с мненьем народа,

ощущая сердца всех обычных людей,

Илионские принцы идут на войну

или дарят врагам своим мир.

Илионский властитель сверкает как молния,

и как гром отвечает народ,

Мы встречаемся в древнем собрании,

средь колонн, что заложены Илом,

Много славных веков с той поры

наши лидеры, славные предки,

О которых здесь помнят эпохи,

объявляют так в Трое указы покорным народам».

Речь закончив, он отдал приказы рабам,

чтобы те позаботились об аргивянине.

Приведённый в палату для отдыха,

в этом светлом покое дворца,

Он сидел там, седой,

и терпел угощенье врагов,

Упрекая свой ропчущий дух

и взирая на всё недовольно,

Уязвлённый безмерностью роскоши Лаомедонта.

Далеко от всех этих красот

Его память на крыльях назад унеслась,

к позабытому саду, к деревне,

Приютившейся в зелени листьев,

средь низких холмов, обагрённых цветами заката.

Так провёл он свой час

в самом лучшем, прекрасном дворце на земле,

Но давно уже в сердце таилась усталость;

оскорбляемый роскошью, он

Тосковал всей душою по Греции

и по домику в Аргосе, с тёмной от копоти крышей,

По глазам увядавшей жены

и по детям, собравшимся у очага.

Он безрадостно встал, посмотрел на восток,

ожидая рассвета над Идой.

Книга II. Книга Государственных Мужей

Завершая бессонный свой цикл

и широкий круг танца земли,

Золотистый, сияющий Гиперион,

пробуждаясь, вставал за зарёй

Пламенеющим оком Всевышнего

и выглядывал из-под лучистых приподнятых век.

Он рассматривал Трою, взирал на плоды

преходящих дел смертных.

Вся её красота, пышность мрамора как на ладони

проявлялись под взглядом небес.

Свет потоком входил в Илион,

пробуждая сады, голоса обитателей,

Он, любя, обнимал его улицы,

оживлял своей радостью пастбища,

Целовал его листья в густой, яркой зелени.

Как любовник в последний отпущенный раз

Устремляется к столь обожаемой им красоте,

что уже не увидит на утро его поцелуев,

Так и над Илионом сейчас

обречённо склонилась

безмерность стремления солнца.

Как безмолвная память, отлитая в мрамор,

размечтавшись о вечном,

Подняла сейчас Троя свой взгляд преходящего,

повернувшись к бессмертию солнца.

Все, кто жил в ней когда-либо в прошлом,

устремлялись к божественной ясности вечности,

Храмы Фриксу и храмы Дардану,

освещённые золотом утра,

Возведённые Илом ряды триумфальных колонн,

купола в их пленящем величии,

Глыбы камня – всё было для жизни;

а её цитадель поднималась в зенит,

Чисто-белая, словно душа основателя

Лаомедонта, Титана, что хотел получать

себе царства везде, где ступал,

Под встревоженным взглядом богов.

Материнская грудь древней Трои

Утром вновь трепетала от шага её сыновей,

и проснулся на улицах шум повседневности.

Жизнь свои обновила пути,

что ни смерть и ни сон

не способны никак изменить,

Продолжая свой марш без границ,

устремляясь к неведомой цели,

Лишь своим подчиняясь законам,

а не нашим надеждам,

Люди – только рабы её пульса.

И тогда, и сейчас люди ходят кругами,

которые предначертали им боги,

Обращая их страстные очи

к инструментам, к труду и к соблазнам,

Взгляд людей как цепями прикован к пятну пред собой

и не видит огромную бездну,

Что открылась внизу, под ногами.

Свои лавки открыли торговцы,

Мастера взяли свой инструмент,

погрузившись в работу,

которую им никогда не закончить,

Были заняты все,

словно жизнь их продлится века,

И уверены были, что вновь будет завтра.

Молотки застучали,

Голоса просыпавшихся рынков подняли свой гомон.

Но не только умельцы,

Основная надежда их бренной земли,

но и также жрецы Илиона

Преклонили сердца в его мраморных храмах,

вознося нашим вечным помощникам

Кто молитву, кто гимн,

а кто мог – восхищенье в молчании,

Уносимые ввысь в фимиаме.

Звонкий голос кимвал

Наполнял храмы Трои мольбой наших душ,

обращённых к лазури.

Но напрасно звучали молитвы:

их мольба возвращалась обратно

с Судьбою в ответе.

Беззаботные дети смеялись при входе в дома;

веселились они и играли

Под присмотром своих матерей, что ещё улыбались,

но уже в нежном сердце, не зная, они ожидали

Острых греческих копий, заточенных Роком

для женских упругих грудей,

и работы рабынями в Греции.

Словно пчёлы вокруг своих ульев,

наполненных мёдом,

Большеглазые дочери Трои

собрались поболтать у ручья,

Полногрудые, сложенные как богини,

со счастливыми лицами прошлого

Были чувственными,

приносящими радость цветами души,

увлекая взгляд стройной фигурой

Под тяжёлыми пышными локонами,

словно день, что сверкает за пологом ночи,

И божественными дочерями земли, словно в те времена,

когда небо ещё было нашим отцом.

Эти женщины, встав у источников Трои,

как бутоны цветов, восхищая рассвет красотой,

Или рядом, в реке, погружая колени

в спешащие воды Скамандра,

Подставляли объятьям прохлады

обнажённые белые ноги,

Медля в этот последний их раз,

хохоча, обсуждая дела на сегодня и завтра,

Наклонясь над журчащим потоком.

И со всей быстротою бежала река,

чтобы встретиться с ними,

Наполняя глубокое русло

буйной пляской стремнин,

несмолкающим рокотом.

Древний Ксанф, обнимая волнами,

встречал нашу жизнь

и неспешно тёк дальше,

Как и прежде, когда он играл

с восхитительными поколеньями Трои

ушедших веков

И вплетал звук бессмертного голоса

в смех и радость тех древних эпох

И в веселье рассветов, что канули в вечность,

в наслаждении, что позабыла земля.

До сих пор шум прибрежных деревьев

вспоминает ушедшие их голоса.

Не забыла ты их, река Трои?

До сих пор, до сих пор мы способны их слышать,

Если долго смотреть

в глубину наших душ.

Всеми порами помнит Земля,

и в ветрах сохраняются отзвуки наших шагов.

На ступенях из белого камня

наклонялись они

над прозрачной восточной рекой,

Чтобы радостно взять эту чистую воду,

и не знали пока что колодцев Микен,

Не носили ещё из Эврота кувшины

для чужого хозяина

И не смешивали жар костра со своими слезами.

Распростившись с объятьем реки,

Они вместе вставали и россыпью шли

по дорожкам и по переулкам,

От свободы земли

повернувшись к работе и радостям дома,

И легко, вместе с ветром, летели наверх

через узкие улицы древнего города,

Грациозно, ритмично ступая,

чтоб звенели и пели ножные браслеты.

Молчаливые храмы смотрели на них, проходящих;

и вы тоже смотрели, дома,

Что с такими надеждами строили смертные

для своей пролетающей жизни;

Расточая свои ароматы, сады усыпали

улыбавшимся белым жасмином

их тёмные волосы

И роняли на них лепестки,

как безмолвный и чистый подарок ветвей:

На обочинах ярко пестрели цветы,

птичье пенье звенело в верхушках деревьев.

Слава жизни неслась по всему Илиону,

цитадели Приама.

Вдруг над городом трижды пронёсся

непривычно торжественный звук,

Голос труб, созывавших людей на собранье,

поднимался над Троей.

Трижды он прозвучал и затих.

И тогда из садов и с дорог, из дворцов и из храмов,

Повернувшись как конь за трубой,

наслаждаясь войной или теша тщеславие,

Стал поспешно на этот призыв

собираться народ, что отвергнут уже небесами.

В самых первых рядах,

пронося свои годы, как Атлас несёт небеса,

С взглядом, как у орла,

с сединою, похожей на снежную Иду,

Шли сенаторы, цвет Илиона,

Антенор и премудрый Анхиз,

Афамант, знаменитый по битвам на море,

рядом с ними – Триас,

До сих пор его имя звучит

по течению Окса, реки на Востоке,

Астиох, следом – Укалегон,

рядом – древний Паллах и Этор,

Молчаливый Аспет,

знавший всё о божественных тайнах.

Илион и Асканий, Арет и Орус,

рядом – Алсесифрон.

Вслед за ними, из крепости, с криком глашатаев,

появился Приам и его сыновья,

Чуть подальше – Эней,

шедший львиною поступью,

Замыкая цвет нации, шла,

восхищая народ, Пенфесилея.

Всё, что было хорошего и благородного в Трое,

проявилось в той царской процессии,

Те, кто шёл впереди,

и другие, за ними, их шаг

Был настроен на ритм

горделивой судьбы Илиона,

Направляемой крепкой рукой

воплощёнными полубогами —

Это Ил, это Фрикс и Дардан —

покорители Трои,

Это Трой и правитель далёких земель

гордый Лаомедонт, что созвал

Для своей грандиозной работы небесных сынов

и кому помогали здесь даже бессмертные.

Все входили в агору, широкую и устремлённую ввысь,

окружённую рядом колонн,

Заходили, омытые и умащённые маслом они,

словно боги в своей красоте и величии.

И последними, как ураган,

с громким топотом хлынули волны народа.

С оглушительным криком, ведомая тёмною силой

к своему роковому концу,

На собрание гнева спешила

демократия яростных сил;

Эти тысячи вспыльчивых жизней —

и пока что с живыми сердцами в груди —

Возносили к богам человеческий голос

и его далеко разносящийся ропот.

Молодёжь, распевая, шагала

со знамёнами в радостном марше,

То чеканя свой шаг,

то танцуя лирической поступью,

Воспевая величие Трои

и чудесные подвиги предков.

Посреди окружённой колоннами площади,

там, где Ил собирал свой народ,

Много тысяч людей напирали

и кричали, сверкая доспехами,

Все построились по племенам,

эти сильные сердцем и неукротимые люди,

Ожидая, что скажут вожди.

Часть из них обращала свой взор на Приама,

На далёкого от их забот,

на великого, древнего воина,

на последнего из уходящих богов,

Что живёт молчаливой душою в мирах,

где уже никого не способен он завоевать:

Одинокой гигантской колонной

на заброшенном склоне холма

Он казался сильнее и старше, чем смертные.

Очень многие в гневе

Устремляли враждебные взгляды туда,

где, покинутый небом,

но всё ж оставаясь в покое души,

Со своим просветлённым умом

и напрасными мыслями,

Восседал Антенор,

вождь немногих, кого закалили года

и кого не смогла ослепить сила сердца,

Государственный лидер, утративший власть

и свою популярность,

Был мудрейший оратор из Трои,

но ныне он побит был камнями,

отвергнут людьми, обесславлен.

Молчаливо сидел он вдали от народа

с сердцем, полным разрухи.

Поначалу негромким был гул,

поднимавшийся, словно жужжание пчёл на лугу,

Когда с жаждою мёда они

облепили тимьян или липу,

Сотни их и жужжат, и кружат,

пока всё не становится гулом.

После этого медленно, с места, в могучем покое,

поднимаясь, как башня,

Встал Приам, сам монарх,

и народ охватило безмолвие:

Он стоял, одинокий и царственный,

словно смерть про него позабыла,

Возвышаясь колонной молчанья и силы

над народным собранием.

Так Олимп со своей ледяной белизной

одиноко глядит в небеса.

Он увенчан был длинными локонами,

что лежали сугробами снега,

Ниспадая на плечи гиганта;

его взгляд, погружённый в глубины раздумья,

Взгляд, что видел грядущий конец,

принимая его как начало,

Неподвижно взирал на пришедшие толпы народа,

как на пёстрое и суетливое действо:

Наконец очень медленно он произнёс,

словно был далеко от той сцены:

«О герой Деифоб, о наш вождь Илиона,

ты собрал сюда Трою

в лице всех пришедших людей,

Поднимись и скажи,

для чего ты нас звал.

Злая весть или добрая весть —

ты не можешь сказать ничего нам другого:

Эта внешняя необходимость —

только форма того,

что давно уже видит незримое око.

Так поведай троянцам, скажи,

пока утро восходит над городом,

Что там – смерть или праздник

нам, незрячим, внезапно бросает Судьба,

И какие угрозы сейчас насылают на этот народ

те, кто с нами воюет,

и боги, что стали враждебны».

Ниже ростом отца,

чуть слабее по стати, но всё же высокий

И один сильнейший из тех,

кто сидит на коне и кого носят ноги в сраженье

С той поры, как Аякс пал у берега Ксанфа,

поднимаясь, сказал Деифоб:

«О народ Илиона, вы долгие годы сражались

с аргивянами, так и с богами,

Убиваете и погибаете сами,

но идёт год за годом, а битве не видно конца.

Покидают, слабея, нас наши союзники,

и народы бросают нас в битве.

Подустав от тяжёлого груза величия,

и желающая облегчения

Наша Азия терпит сандалии греков,

что пришли к побережьям Троада.

Но мы всё ж продолжаем сражаться

за Трою, за Азию, за людей, что оставили нас.

Но не только лишь ради себя мы ведём этот бой,

защищаем не только свои быстротечные жизни!

Если б греки сейчас были бы победителями,

если бы их народы вели за собой

Дальновидные лидеры, как

Одиссей, Ахиллес и Пелей,

То их дерзкий поход,

их усилье Титана

Истощились бы не у Скамандра,

не на пляжах Эгейского моря;

Тигр бежал бы от поступи греков,

а водою из Инда поили б они лошадей.

И сейчас, в эти дни, когда солнце восходит,

каждый раз удивляясь, что Троя пока что жива,

Вся истерзанная и избитая,

обречённая для наблюдающих глаз,

И когда Смерть отходит от стен,

чтобы с новою силой ударить,

Приведённая мыслями, что появились наутро

людям в лагере на побережье,

Колесница седого Талфибия ныне

ожидает ответа у врат Илиона,

Нам из дальних земель голос Эллина и полубога,

вечной Трое бросает свой вызов.

Он сказал: „Вы не видите гибельный Рок,

что гуляет по небу над вами?