Великолепная Ви

Я пока не понимала, как заполнить образовавшуюся дыру. А тело уже среагировало. Оно не подчинялось голове.

Сколько я так пролежала на земле, уже не помню. Потом заставила себя встать, заверила продавщицу, что со мной все хорошо и вызывать скорую не нужно. Когда она ушла, я начала вырывать цветы из букета Сережи и разносить их по всему кладбищу. Я вырывала две розы и несла их на чужую могилу. Потом возвращалась, вырывала еще две розы и несла на следующую. Разумнее и логичнее было вырвать сразу несколько, но мне было важно ходить, двигаться, почувствовать ноги, руки, тело целиком. Только одного не могла понять – неужели за столько лет Сережа не запомнил, что ни я, ни Виолетта Никандровна не любим розы?

За двадцать лет ничего не изменилось. Сережа так и остался тем юношей, который сбежал из нашего города. Тем мужчиной, который не нашел в себе сил прийти на могилу матери. И тогда я его отпустила. Все вдруг рухнуло в тот самый день. Для меня все закончилось. Наконец освободилась. Теперь я была сама по себе, а Сережа сам по себе. Наша, точнее, моя любовь наконец изжила себя. О чем я и сообщила Виолетте Никандровне, стоя перед ее могилой и выдергивая цветы из букета от Сережи.

Я поехала на работу, потом в квартиру, которую Сережа собирался продать. Спала глубоко и спокойно. Смотрела на книги, на оставшиеся вещи – массивный деревянный стол на кухне, стулья с жесткими спинками, комнату Сережи, оставшуюся без изменений, – старый шкаф с расхлябанной дверцей, узкая кровать, на которой я всегда засыпала сразу же. И отчего-то точно знала, что Сережа не продаст эту квартиру. Точнее, ее никто не купит. Даже обаяния Сережи не хватит, чтобы продать то, что никому не нужно.

Помню, что, засыпая, улыбалась. Библиотека Виолетты Никандровны, ее шкафы останутся нетронутыми. А у меня останется отдушина, мое убежище – я смогу здесь жить, спать, сидеть в кресле, читать. Если Сереже когда-нибудь понадобится эта квартира, он найдет ее в отличном состоянии. Уж я об этом позабочусь. И это было последним обещанием, которое ему дала, пусть он об этом так и не узнал. А все обещания я держала, кроме одного – похоронила Виолетту Никандровну, а не кремировала.

Я обещала Сереже любить его всю свою жизнь, обещала ждать, сколько потребуется. Быть с ним, когда буду ему нужна. И все это исполнила. Обещала позаботиться о Виолетте Никандровне и сделала это. Теперь обещала лишь одно – сохранить дом, если Сережа вдруг захочет в него вернуться. Я больше не обещала его любить и ждать. Это осознание стало для меня огромным горем. Концом моей истории. Мое сердце больше никому не принадлежало. Только мне. Теперь в нем была огромная дыра, которую я ничем не могла заполнить. Дыра эта останется со мной до конца моих дней – это я знала точно. Невозможно сшить, залатать края раны, которая разъедала душу в течение двадцати лет. Слишком долго, слишком сильно. С этим остается лишь жить.

Сережа… Одноклассник. Это была моя первая настоящая любовь, первые настоящие отношения. Я думала, что выйду за него замуж сразу после окончания школы. Пока мои одноклассницы выбирали платье на выпускной, я выбирала свадебное. Тем более что у нас уже «все было». Сережа заверил, что теперь только одна дорога – в загс и что он об этом только мечтает. Но пришлось все хранить в тайне. Сереже уже исполнилось восемнадцать, а мне только семнадцать. Надо было дождаться моего совершеннолетия.

Я его безумно любила. Сережа казался таким красивым, сильным, уверенным, что у меня заходилось сердце, когда я его видела. Тем летом мы почти не расставались. Я не ходила – летала, забывая, как дышать. И ждала только своего дня рождения. В сентябре мне должно было исполниться восемнадцать, Сережа обещал, что мы подадим заявление в тот же день.

Но в августе он уехал. Оказалось, поступил в столичный вуз. Я знала, что он сдавал экзамены, но как будто не осознавала этого до конца – думала только о нашей скорой свадьбе. Я тоже поступала в медицинский, но провалилась. Да и готовилась не к экзаменам, а к замужеству.

День, когда мне исполнилось восемнадцать, стал самым ужасным в моей жизни. Сережи рядом не было. Он уехал. Я осталась в городе. Одна. Без надежд, без перспектив, без будущего. Я была раздавлена. Мне казалось, что я умираю. Точнее, уже умерла. И жить мне больше незачем.

Спустя много лет, вспоминая то время, я не могу сказать, что была наивной дурочкой, что это была просто первая любовь, первое сильное чувство. Нет, единственная моя любовь, первая и последняя. И никаких других я не желала и не ждала. Точно знала, что хочу прожить с Сережей всю свою жизнь, что он станет моим единственным мужем. Только никак не могла понять, почему же он этого не чувствовал? Неужели такое возможно: ты любишь настолько сильно, что умираешь, а твоя любовь не откликается в другом человеке с той же силой? Я не могла в это поверить, не хотела.

Нет, Сережа меня любил, искренне, и был честен, когда говорил, что хочет на мне жениться. Тогда я решила, что с ним что-то случилось. Возможно, Виолетта Никандровна заставила его поступить в столичный вуз. Но я себя все время одергивала – да, Виолетта Никандровна могла посоветовать, но никогда не настаивала. Могла направить, но не давила. А на Сережу вообще никакие уговоры не действовали. Он всегда сам принимал решения, и переубедить его в чем-либо никому не удавалось. Он был упрямым, даже упертым. Значит, уехать стало лишь его выбором. Но почему он меня бросил? Я ведь никогда ему не мешала, мы договорились друг друга во всем поддерживать. И, главное, почему ничего не сказал? У нас ведь не было секретов друг от друга – я так думала. Оказалось, были. Что еще не рассказал мне Сережа? О чем еще умолчал?

Я прокручивала эти мысли в голове и не находила ответов. То оправдывала Сережу, то винила. То считала, что он поступил правильно, ради нашего общего будущего, верила, что он вернется, когда встанет на ноги, отучится, найдет работу. То вдруг понимала, что Сережа думал только о себе. Я видела в его поступке и эгоизм, и расчет, и страх перед будущим. А моя любовь – или наша любовь? – стала лишь фоном, но не главным обстоятельством его жизни.

Тогда я просто лежала в кровати и думала, что больше с нее не встану. Но встать мне все же пришлось. Судьба будто решила, что я недостаточно горюю, или захотела показать, что такое настоящие страдания. В тот год, после окончания школы и отъезда Сережи, я потеряла обоих родителей. И если бы не Степан и Виолетта Никандровна, я бы точно не выжила.

С родителями я не была близка. Мама болела, сколько я себя помню, с моего раннего детства. Я понимала, что она скоро умрет. Мама ничего не знала про мою жизнь и не интересовалась ею. Она была погружена в болезнь. Так что мы просто ждали, когда это случится.

После смерти мамы отец потерял себя. В ней или в ее болезни была заключена и его жизнь. Так что я не удивилась, когда вскоре после маминых похорон у отца остановилось сердце.

Он не отпускал маму, даже когда видел, что она измучена болью. Не давал ей отдохнуть, когда она молила о покое. Он нашел себя в заботе о ней – читал, включал музыку, кормил, заставлял двигаться, делать гимнастику, массажи. Мама плакала – она ничего не хотела, ей было невыносимо больно. У нее болела голова от музыки, она просила выключить, но отец отказывался. Говорил, что музыка полезна. Мама не хотела слушать его чтение, ей хотелось тишины, но отец продолжал читать. Будто назло.

Мама не хотела массажа, упражнений, но отец заставлял, кричал, настаивал. Мама плакала и буквально молила о покое, но он не собирался сдаваться. Мама просила мороженое, сало с черным хлебом, то, что любила раньше, до болезни. Папа же упорно отваривал куриную грудку и гречку без масла и соли. Мама хотела шоколадку или конфету, что-нибудь сладкое, папа твердил, что нельзя, вредно. Он будто специально изводил ее очень правильной, очень полезной диетой, от которой мама только худела. Она мечтала о пирожном, просила меня купить. Но когда я приносила, папа отбирал и выбрасывал. Я не понимала, зачем он это делает, почему нельзя порадовать умирающего человека чем-то вкусным. Папа говорил, что я ничего не понимаю. Да, я не понимала, почему нужно уходить из жизни в страданиях, в мучениях. Не понимала, отчего он так жесток, отчего мучает маму. Хотя со стороны казалось, что он о ней заботится, как никто другой бы не смог. В глазах окружающих он был настоящим героем.

Я же поняла одно – заботой и контролем можно замучить до смерти. Делать больно каждую минуту очередного дня. Не слышать, не видеть мучения, желания, чувства человека, прикрываясь тем, что делаешь благое дело. Возможно, именно тогда я решила, что мое призвание – помогать больным людям, оберегать их от такой заботы, давать то, что им действительно нужно, – тепло, внимание, любимые вещи, исполнять только их желания, а не родственников.

Позже меня часто спрашивали, как я так чувствую людей, понимаю их потребности? Я не могла ответить, что научилась этому у своих родителей. У болеющей раком и медленно уходящей мамы и отца, который не облегчил ее последние дни, а сделал так, чтобы мама умерла в страданиях. Только потому, что считал, что он делает все правильно, а мамины желания – неправильные.

Я училась слышать людей, чувствовать их. Как? Мама мерзла, просила принести теплый плед – папа открывал форточку, убежденный, что маме нужен свежий воздух. Полчаса в день обязательно. Вместо прогулки. Мама тряслась под одеялом, эта процедура превращалась для нее в нестерпимое мучение, даже издевательство. Я видела, что ей плохо, она страдает. Папа же отвечал, что все делает так, как велели врачи. А врачи подтверждали, что он все делает правильно, просто идеально, лучшей заботы никто бы не обеспечил. Выходило, что папа был героем, а мама – капризной больной, не понимающей своего счастья. Когда он выходил из комнаты, я закрывала форточку, приносила теплую грелку и тайком подкладывала маме под одеяло. Мама улыбалась, ей становилось немного лучше. Потом папа врывался в комнату, отчитывал меня и выгонял. Мама снова страдала. А папа ходил довольный, улыбался.

Так же было, когда мама отказалась есть. Она хотела умереть голодной смертью, раз другая все никак не наступала. Папа приносил ей тарелку с кашей, мама отворачивалась к стене. Тогда папа насильно ее поворачивал и начинал кормить против ее воли. Мама плотно смыкала губы, как делают маленькие дети, когда им невкусно. Папа разжимал ей рот, засовывал ложку и требовал, чтобы она проглотила. Мама выплевывала еду. Тогда папа зажимал ей нос, чтобы мама не могла дышать, она невольно открывала рот. Папа засовывал ей ложку и закрывал рот, чтобы мама проглотила кашу. Однажды я это увидела. Это было страшно, отвратительно, омерзительно. Папа будто испытывал радость, мучая маму. Он не прекращал издевательства до тех пор, пока каша в тарелке не заканчивалась. Продолжал зажимать маме нос, открывать рот, просовывать ложку, зажимать рот снова и снова. Мама не могла кричать, она стонала, выла. Но я ничем не могла ей помочь – когда заглянула в комнату, папа на меня рявкнул, чтобы я не мешала. Помню только умоляющие глаза мамы. И никогда не забуду этот взгляд.

Наверное, поэтому у меня получилось стать хорошей медсестрой. Я просто не хотела, чтобы люди уходили, как моя мама. Мне хотелось, чтобы в последние дни или недели им было не так тяжело. Если я смогу хоть кому-то облегчить последние минуты, сделаю это.

Все врачи удивлялись, что мама так долго протянула. И видели в этом исключительно заслугу отца. А я считала, что папа ускорил уход мамы. Ведь именно он уговорил ее не делать операцию, хотя мама хотела. Да, шанс успешного исхода был невелик, но он все же был. Папа же хотел, чтобы все осталось без изменений, чтобы мама принадлежала только ему.