Читать книгу Не женское дело (Марьяна Брай) онлайн бесплатно на Bookz (6-ая страница книги)
Не женское дело
Не женское дело
Оценить:

4

Полная версия:

Не женское дело

— Барыня, глядите! Глядите же! — шептала она восторженно, когда мы сидели в моей комнате вечером. Её палец, огрубевший от работы, но сейчас дрожащий от волнения, медленно выводил на бумаге: «ДОМ». — Д-о-м... Это ж надо! Три закорючки, а целое здание поместилось!

Когда я научила её писать «ТАТА» (она так сокращала своё имя), Татьяна и вовсе расплакалась. Она смотрела на эти буквы так, будто они были святыми мощами. Для неё это не было просто навыком — это было обретение голоса. Она теперь могла оставить след в мире, который раньше её не замечал.

— Теперь, ежели я умру, — шмыгнула она носом, — на доске моей напишут, кто я была. Не просто «раба Божия», а Татьяна. С во-о-от такой буквой «Т» в начале!

Я улыбнулась, глядя на неё. Кто бы мог подумать, что я буду чувствовать себя просветителем-миссионером, спасающим одну конкретную душу от тьмы неграмотности.

Выезд назначили на раннее утро, когда Петербург ещё только потягивался в своих серых туманах. Когда я вышла к карете, у меня едва не отвисла челюсть.

— Татьяна, мы едем в Усть-Ижору на пару дней или планируем основать там новую колонию? — я указала на гору сундуков, коробок и узлов, которые слуги пытались втиснуть в карету и закрепить на крыше.

— Ох, барыня, так ведь надобно! — запричитала она, поправляя шаль. — А ну как там простыни кислые? А мыло? Есть оно конечно в усадьбе, да не такое ароматное. А духи ваши? А ежели холода ударят? Я и валенки на всякий случай прихватила, и смену белья на неделю, и самоварчик дорожный, и...

Июнь во всем своем благоухании ни капельки не давал понять Танюше, что снег сейчас просто невозможен. Ну, да и ладно. Авось про нас забудут, и мы благословенно завершим свою жизнь в Усть-Ижоре, состаримся забытой женой, будем носки вязать крепостной детворе и писать мемуары. Тут и валенки к зиме мне пригодятся еще как. Только махнула рукой. Ладно, пусть везет.

Я и сама планировала задержаться в имении подольше, придумывая на ходу убедительные поводы для Аглаи Фёдоровны. «Мигрень» — скучно, «общая слабость» — подозрительно для женщины, которая еще вчера лихо ставила на место мужа. «Нога!» — осенило меня. — «Вывихну ногу. Обмотаю бинтами, буду картинно прихрамывать и стонать при каждом шаге. Кто заставит женщину с травмой трястись в карете обратно в город?»

Дорога по Шлиссельбургскому тракту была испытанием для позвоночника и терпения. Карету подбрасывало на рытвинах, и я всерьез опасалась, что мой вымышленный вывих станет вполне реальным переломом без всяких усилий с моей стороны. Но сломать мне должно было как минимум шею. Поэтому, держаться приходилось и за Татьяну, в свою очередь, держащуюся за меня.

По такой дороге даже кирпич везти – большая оплошность. Это ведь не автомобили с рессорами, а телеги! Мысли скакали разномастными зайчиками, и чем дальше мы уезжали от Петербурга, тем сильнее гасла во мне уверенность в том, что я смогу реализовать все задуманное.

Около полудня мы остановились на постоялом дворе. Место было типичным: запах дегтя, навоза и пережаренного лука, шумные ямщики и тяжелые взгляды проезжающих. Я рассматривала каждого, кого видела, всматривалась во все детали быта и обстановки этого заведения, и иногда ловила себя на том, что забываюсь, и начинаю думать, что это кино.

Когда наш возница пригласил меня, и мы с ним вошли внутрь, я накинула вуаль пониже и присела в дальнем углу общего зала. Татьяна хлопотала у кареты, разбирая прихваченный с собой из дома перекус. Что-то необходимо было съесть сразу, а что-то могло доехать еще без пропажи до моего дома.

За соседним столом, отделенным от меня низкой перегородкой, сидели трое мужчин — крепкие, загорелые, с мозолистыми руками мастеровых. Пред ними стояли миски с дымящимися щами, но говорили они не о еде.

— ...всё, сказывают, конец заводу в Усть-Ижоре, — гулким басом произнес один, утирая бороду. — Мастер Пахомыч вчерась расчет взял. Говорит, мочи нет на этот балаган смотреть.

— А что так? — отозвался второй. — Место-то намоленное, глина там — золото.

— Место-то золото, да хозяева — медь грошовая, — сплюнул первый. — Управляющий, немец этот, Карл Иваныч, в деле как свинья в апельсинах. Ему бы только в книжках цифирки черкать, а как печь ладить — он и не в курсе. Наемный люд уходит, кто в город, кто к частникам. Завод стоит, кирпич сырой трескается, а им и дела нет. Говорят, барыня-хозяйка вовсе носа не кажет, а мужик её только деньги со счета тянет.

У меня внутри всё похолодело. Мой завод. Моё наследство, которое в моих мечтах уже превращалось в строительную империю, на деле оказалось тонущим кораблем с капитаном-идиотом у штурвала.

— Ничего, — прошептала я под нос, сжимая в кармане платок. — Барыня-хозяйка как раз кажет нос. И мало этому Карлу Иванычу не покажется.

Ввалившаяся с корзиной Татьяна моментально привлекла к себе внимание мужиков.

— Яйца надо есть сейчас-же, пирог доедет ишшо, — начала она прямо с порога под неодобрительный взгляд мужика за стойкой. — А ты чаво уставился? Чаю вели подавать горячего, и ежели есть, то хорошего мяса. Лучше курёнка запечённого! — приказала она и мужик пропал за занавеской.

Ели мы не торопясь, поскольку моя Татьяна настаивала, чтобы после еды мы еще и прошлись – ноги размяли – так положено при дальних поездках. Я не спорила, я наслаждалась видами и новыми знаниями, хоть и подтачивали услышанные сейчас мною новости о заводе.

К Усть-Ижоре мы подъехали в начавшихся сумерках. Городок встретил нас сонной тишиной, лаем собак и густым ароматом речной воды. Когда карета свернула на знакомую по призрачным воспоминаниям аллею, моё сердце предательски екнуло. Вот он.

Одноэтажный дом с мезонином, который я видела в тех странных вспышках памяти. В сумерках он казался призраком. Белые стены потемнели от времени, став сероватыми, а вокруг... Боже, сколько здесь было сирени! Огромные, заросшие, одичавшие кусты обступили дом плотным кольцом. Они были похожи на стражей, которые слишком долго ждали возвращения хозяйки.

Чуть в отдалении я увидела ту самую беседку во французском стиле. Она стояла в глубине сада, почти полностью поглощенная зарослями травы. Шторы, когда-то легкие и белые, отсутствовали.

— Приехали, барыня! — Татьяна радостно выскочила из кареты. — Глядите, и огни горят! Ждали нас! На крыльцо высыпали люди. Старшая сестра Татьяны, Марфа, и еще две девчонки, как две капли воды похожие на мою горничную — такие же востроносые и суетливые. Они кланялись, крестились и буквально светились от счастья, когда я вышла из экипажа.

— Анастасья Павловна! Голубушка наша! — Марфа припала к моей руке, и я почувствовала, что она искренне рада, в отличие от фальшивых улыбок в Петербурге. — Наконец-то! Уж мы и не чаяли! — Проходите, проходите скорее в тепло! Мы комнаты-то проветрили, да только сырость, она ведь такая, хозяйку чует, не спрячешь, — запричитала Марфа, ведя меня внутрь. — Совсем дом сиротой стоял. Тетушка ваша, Аглая Фёдоровна, всё через приказчиков распоряжалась, а те ведь… Им лишь бы копейку утаить. Сад-то вон как зарос, крапива в пояс, а беседка ваша любимая и вовсе прахом пошла. Обидно, барыня, право слово, обидно!

Я шла по залам, и каждый скрип половицы отдавался во мне странным эхом. Это был мой дом. Не тот холодный особняк с императрицей во главе, а этот — пахнущий пылью, старым деревом и увядающей сиренью.

Марфа, судя по переднику и запаху выпечки, была кухаркой. Не отходя от меня ни на шаг, она сначала молча и незаметно следовала за мной, а потом, когда я глубоко вдохнула и выдохнула, обошла меня, снова уставилась, как на приведение.

— Ох, голубушка моя, отощала-то как в этом вашем Петербурхе! Одни глаза остались, — прогудела она, и в её голосе было столько искреннего тепла, что у меня комок подошел к горлу. — А я ведь знала! Сердце вещун-то! Как почуяла вчерась, что приедете, а следом гонец приехал — так сразу оладьи дутые затеяла. Те самые, ваши любимые, легонькие, как пух! — Она схватила меня за плечи и потащила в сторону столовой, тараторя на ходу: — И маслицем топленым полила, густо так, и сахарком присыпала, чтоб хрустело! Горяченькие еще, в печи доходят. Идите, идите скорее, Анастасья Павловна, пока дух не вышел!

Я вошла в столовую, и на меня обрушилось ощущение... дома. Шатающаяся половица в прихожей, запах старого дерева, скрип двери — всё было знакомым до боли в костях. Это не было чужим местом. Это было моим убежищем.

— Ничего, Марфа, — сказала я, останавливаясь в центре гостиной и снимая шляпку. — Мы здесь не просто могилы навестить. Мы здесь, чтобы порядок навести.

В глазах слуг мелькнуло удивление, смешанное с надеждой. Видимо, та Настя, которую они помнили, таких слов не говорила. А я уже чувствовала, как во мне закипает энергия. Завтра же — на завод. И никакая сила не заставит меня вернуться в Петербург раньше, чем я тут во всем разберусь!

Глава 14


Ноги будто сами вели меня по коридору, и это было пугающее чувство: я точно знала, что за вторым поворотом половица скрипнет чуть громче, а дверная ручка моей спальни — прохладная, из белого фарфора — ляжет в ладонь с едва заметным движением по железному стержню внутри.

Память тела оказалась куда надёжнее памяти рассудка. Комната была наполнена спокойствием, тишиной и запахом чего-то неуловимо родного, чего не было в пышном петербургском особняке. Здесь не было позолоты и тяжёлого бархата. Платяной шкаф из старого массива с резными изогнутыми ножками, будто жандарм, уперший кулаки в бока, встречал сразу при входе. Скромная кровать с железными шишечками на быльцах, накрытая белоснежным пикейным одеялом. Письменный стол у окна, заваленный какими-то старыми тетрадями, кресло-качалка, на котором ожидает хозяйку старая шаль.

Всё здесь было простым, чистым и удивительно честным. Это было место, где бывшей Насте не нужно было играть роль «удобной жены» или «выгодной племянницы». Здесь она была просто Настенькой.

— Ох, матушка, — раздался за спиной восторженный голос Марфы. Кухарка стояла в дверях, вытирая руки о передник. — Ведь как чувствовала, что вы именно сюда пойдёте! Татьяна-то всё порывалась вас в гостевые покои на мезонин вести, а я говорю: «Нет, хозяйка своё гнездышко не бросит.».

Я улыбнулась, проводя рукой по спинке кресла.

— Здесь хорошо, Марфа. Светло. Даже на закате!

— Так пойдёмте же, пойдёмте в столовую! Оладьи-то остынут, а они у меня нынче, как облака, только что не улетают!

Столовая в нашем одноэтажном доме была сердцем этого восьмикомнатного организма. Окна выходили на запад, и сейчас, на закате, комната была залита густым кисельным светом. Ножки деревянного стола, накрытого льняной скатертью, казались янтарными. В соседней гостиной, отделённой широким проёмом, тени от сирени за окном рисовали на стенах причудливые кружева.

Я села за стол, и на меня тут же обрушился гастрономический террор любви. Дутые оладьи, щедро политые топлёным маслом и присыпанные крупным сахаром, истекали ароматом, который мог бы поднять мёртвого. Гусь, запечённый с яблоками, томлёная каша и выпечка – всё это вызывало такой аппетит, что казалось, непременно съем до последней крошки!

Пока я ела, наблюдала за девушками. Татьяна и Марфа похожи. Хоть Марфа и старше на десяток лет. Но Татьянка будто чуть подсохла в столичном климате, а вторая разрумянилась на деревенских дрожжах. Они переглядывались, в их глазах читалась такая жажда разговора, какая бывает только у сестёр, не видевшихся вечность.

— Марфа, — мягко сказала я, отставляя пустую тарелку. — Ужин был божественным. Отправляйтесь-ка вы с Татьяной на кухню, попейте чаю, пошепчитесь. Я вижу, как у вас обеих языки чешутся.

— Ой, что вы, барыня, — засмущалась Марфа, но глаза её так и вспыхнули. — А как же... а банька? Натоплена жарко! Уж так старались, дрова березовые — дух — во!

— Баня — это чудесно. Я пойду одна.

Татьяна чуть не выронила блюдце, которое собиралась унести.

— Как же одна, Настасья Пална? А спинку потереть? А волосы промыть? Не положено ведь...

— Положено, Танечка. Имею я право в своём доме на маленькое одиночество? — я посмотрела на неё так, что возражения застряли у горничной в горле. — После бани хочу сразу в комнату, выпью чаю и спать. Не беспокойте меня.

Слуги разошлись, шёпотом обсуждая мою «странность». А я, захватив чистую простыню, отправилась во двор. Баня стояла в глубине сада, почти у самой кромки заросшего пруда. Низкая, потемневшая от времени и дыма, она казалась маленьким сказочным домиком. Внутри царил полумрак, освещаемый лишь багровым отсветом из печи. Запах стоял такой, что кружилась голова: смола, нагретый камень и терпкий лесной аромат березовых дров.

Я первым делом проверила половицы. Начищены песком до белизны: никакой слизи, никакой грязи! Разделась, чувствуя, как с одеждой спадает вся петербургская шелуха, все заботы. В деревянном ведре уже запарился веник. Вода стала цвета крепкого чая. Я зачерпнула ковшом, плеснула на камни. Пар ударил в потолок сухим тяжёлым жаром.

Усевшись на полок, закрыла глаза и начала просто дышать. Помедитировав так несколько минут, я начала хлестать себя веником — не больно, а так, чтобы кожа горела и пила этот березовый настой. Ополоснувшись из шайки последним настоем от веника, почувствовала себя заново рождённой. Кажется, даже мысли в голове стали какими-то... скрипучими от чистоты. Завернувшись в огромную простыню, я вышла на крыльцо бани.

На улице уже стемнело. Воздух стал прохладным, благоухающим росой и разнотравьем. Вдали, за рекой куковала кукушка, подтрунивая надо мной и заставляя начать считать годы жизни, которые мне положены. Так и хотелось поделиться с птахой тайной о переселении душ, о бессмертии.

Я собиралась было идти к дому, но замерла, услышав голоса. Марфа и Татьяна сидели на крыльце кухни, совсем рядом. Они говорили вполголоса, думая, что я уже давно в своих покоях.

— Да что ты, Таня, — слышался горький голос Марфы. — Какое там «процветает»! Завод-то стоит, считай. Глина сохнет, люди разбежались, как крысы. А всё этот... Карла. Управляющий-то! Он же в глаза ласково глядит, а сам все подряды налево пускает. Денег в доме — кот наплакал. А уж супружник если Настасьюшкин не возьмётся, все по миру пойдём. Придётся в город ехать. А может, нас и продадут кому…

— А как же Митрофан? — голос Татьяны дрогнул. — Он же мастер от Бога, ещё при барине старом завод держал.

— Митрофан? — Марфа тяжело вздохнула. — Так Карла его перед всеми рабочими опозорил. Сказал, что он вор и пьяница. Из дома выгнал. Он теперь на окраине живет, в лачуге, а к заводу даже не подходит. Говорит, ноги его там не будет после такого унижения. А без него какой кирпич? Одно недоразумение. Рассыпается в руках.

Я прижалась к стене бани, чувствуя, как холодная ночная сырость пробирается под простыню. Значит, вот оно как. Пока Настя в Питере играла в светскую жизнь, здесь методично уничтожали всё, что могло дать ей свободу. Управляющий – редкостный мошенник. Лучший мастер в опале. Завод на грани краха.

«Спокойно, Настя, — приказала я себе, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость. — Нельзя отчаиваться. Враг проявил себя, а это уже половина победы!».

Я вернулась в комнату незамеченной. Чай на столике уже остыл, но я выпила его залпом. Тишина дома теперь не казалась мне пустой — она была выжидающей.

Я чувствовала себя так, будто с меня соскребли не только дорожную пыль, но и все недавние переживания. Мне казалось, что если даже всё пойдет к чертям, у меня есть вот этот дом с сиренью и баней на берегу пруда. Тело было лёгким, почти невесомым, а кожа пахла березовым листом и чистотой. Одинокая свеча на столе дрожала, бросая длинные тени на белёные стены. Сегодня мне жизненно необходимо было остаться одной, без лишних глаз и бесконечного щебета Татьяны.

Свежая одежда, аккуратно уложенная на кровати, заставила улыбнуться – моя помощница даже незримо помогала мне во всём. И я радовалась, что хоть кто-то в этом мире меня искренне любит. Не боится, как хозяйку, а доверяет и заботится.

В одной тонкой сорочке, босая, я подошла к окну. Фарфоровая задвижка поддалась с мягким щелчком. Толкнула створку, и в комнату, словно долгожданный гость, ворвался ночной воздух. Это был не просто воздух. Это был концентрат! Густой, почти осязаемый аромат сирени смешивался с горьковатым, уютным запахом лёгкого дымка от березовых дров, который всегда пахнет домом. С лугов тянуло ароматом трав, которые за день раскалились под солнцем, а теперь, остывая в ночной прохладе, отдавали свой неописуемый запах воздуху. Мелисса, полынь, клевер…

Я задула свечу. Комната погрузилась в мягкий синий сумрак, разбавленный лишь лунным светом, пробивающимся сквозь листву. Укладываясь в постель, я почувствовала, как прохладное полотно простыней обнимает тело. Подушка пахла солнцем — Марфа явно выносила её проветривать.

«Завтра... — лениво подумала я, закрывая глаза. — Завтра нужно велеть скосить траву перед самым крыльцом, а то совсем заросло. И с заводом... с управляющим... надо всё решить».

Но мысли о проблемах не кололи, а мягко растворялись в этой тишине. Я провалилась в сон мгновенно.

Это был тот самый глубокий, «беспросветный» сон, какой бывает только в детстве, когда ты точно знаешь: ты дома, ты в безопасности, и завтра обязательно случится что-то хорошее. Наверное, так сладко я не спала с тех самых пор, когда засыпала в доме у бабушки под мерное тиканье старых часов. Весь мир для меня впервые за долгое время перестал существовать. Остались только я, запах сирени и мирное поскрипывание старого дома, словно шепчущегося с садом о моём возвращении.

Глава 15


Утро ворвалось в комнату вместе с наглым солнечным лучом, который принялся бесцеремонно щекотать мне нос. Я открыла глаза и впервые за последние пару лет не почувствовала себя разбитой вазой, которую склеили второпях. Напротив, в голове было так ясно, будто там провели генеральную уборку с хлоркой.

В дверь нерешительно поскреблись.

— Барыня, вы почивать изволите или уже... того, восстали? — раздался шепот Татьяны.

— Восстала, Танечка, восстала. Причём в самом боевом расположении духа, — отозвалась я, откидывая лёгкое одеяло. Татьяна вошла, неся кувшин с водой, и я по её лицу поняла: «алфавитная лихорадка» не отпустила мою ученицу и за ночь. У неё под глазами залегли тени, но взгляд горел фанатичным огнём.

— Я ночью, барыня, пока Марфа храпела, на стене пальцем выводила... «У»... «С»... «Т»... — она замялась. — А дальше «Ь» как закорючка, да?

— Именно так, — я усмехнулась, ополоснув лицо ледяной водой. — Ты у меня к осени вместо управляющего счета проверять будешь. А пока готовь самое простое платье. Мы идём на прогулку. К фабрике.

— Пешком?! — Татьяна чуть кувшин не выронила. — Да как же... до неё ж минут пятнадцать ходу по берегу! А ножки ваши? А пыль дорожная? Анатолий-то Палыч всегда экипаж требовал, даже если к соседям через два дома...

— Анатолий Палыч может хоть на павлинах ездить, — отрезала я. — А мне нужно почву ногами чувствовать. И пятнадцать минут — это не расстояние, это легкий фитнес. Собирайся!

Мы вышли за калитку, и я невольно зажмурилась. Усть-Ижора в лучах утреннего солнца была просто картинкой из дорогого исторического атласа. Село раскинулось в том самом месте, где строптивая Ижора впадает в величественную Неву. Воздух здесь был совсем другим, нежели в Питере: влажным, пахнущим речной тиной, свежевыпеченным хлебом и какой-то первобытной свободой.

— Глядите, барыня, — Татьяна махала рукой в сторону церкви Святого Александра Невского. — Это ж наша гордость. Сейчас-то её перестраивают, колокольню новую ставят над входом. Говорят, сам инженер-генерал Вильсон, что селом нашим правит, за чертежами следил.

Я остановилась, разглядывая строительные леса. В памяти всплыл профессиональный «файл» из прошлой жизни: середина 1830-х, первая крупная реконструкция храма. Я вспомнила, как в архивах читала про подписку среди прихожан.

— Триста рублей граф Шереметев пожертвовал, — машинально пробормотала я. — Который в Корчмино усадьбу держит.

Татьяна округлила глаза и чуть не перекрестилась.

— Откуда ж вы знаете, Настасья Павловна? Об том только сегодня ночью мне Марфа рассказала! Истинный бог, провидица вы у меня... Чего было – не вспомните. А чего без нас случилось – вот тебе, держи, Татьяна, новости! И как ведь ты настаивала ехать сюда, будто сердце чуяло, что всё тут к чертям катит… Ой, прости, барыня…

— Да догадывалась я, Танюша, догадывалась, — загадочно улыбнулась. Если бы сказать её, что видела смету на эту колокольню в электронном архиве двести с лишним лет спустя, она бы точно вызвала батюшку: бесов изгонять.

Мы шли по главной улице, и я не переставала удивляться. Село было живое, гудящее. В Усть-Ижоре сейчас жило около тысячи человек — целая армия рабочих рук, потенциальных покупателей и... свидетелей моего возможного триумфа или краха.

Мимо проезжали телеги, гружёные лесом, пахло дёгтем и конским потом. Люди кланялись, узнавая Настю. Но в их взглядах я читала не столько почтение, сколько любопытство, смешанное с жалостью.

«Приехала болезная, — читалось в глазах старой бабки у колодца. — Щас посмотрит на развалины и обратно в свой Петербург укатит…».

«Ну уж нет, бабуля, — мысленно отвечала старухе, решительнее перепрыгивая через выбоину. — Я вам не нежная фиалка, я Анастасия Павловна, и в памяти у меня — весь промышленный переворот девятнадцатого века!».

Пока мы шли, я лихорадочно вспоминала детали расследования того самого Усть-Ижорского наследства. Память неохотно, но всё же выдавала куски информации: к концу 1830-х здесь, в полосе между Невой и Шлиссельбургским трактом, будет настоящий бум. Кирпич станет новой нефтью. Петербург рос как на дрожжах. Заводы Кононова, Стукалова, Беляева... их будет много. А мой завод — один из первых. Если я сейчас не упущу момент, то озолочусь.

— Вот и пришли, — вздохнула Татьяна, в голосе которой слышалась явная досада.

Я замерла. Перед нами высилась фабрика. На первый взгляд, типичный пример «сиротского» прозябания. Забор покосился и местами зиял дырами, как беззубый рот старого деда. Высокая трава, та самая, которую я вчера мечтала скосить у дома, здесь и вовсе буйствовала, пытаясь поглотить склады. Деревянные навесы для сушки кирпича, так называемые «сараи» выглядели, будто их не ремонтировали со времён Полтавской битвы. Но стоило мне присмотреться, как сердце радостно ёкнуло. Само здание завода было сложено из великолепного ровного кирпича — собственного производства, не иначе. Стены были толстыми, мощными, без единой трещины. Крыша, крытая добротным железом, лежала твёрдо, не провисая. Это было не разрушенное здание, это было спящее чудовище, которое просто забыли покормить и причесать.

— Татьяна, — тихо сказала я, не отрывая взгляда от фасада. — Ты видишь запущенность. А я вижу фундамент благополучия.

— Я вижу, что людей на дворе нет, — проворчала горничная. — Время-то рабочее, а ни дыма над печами, ни криков начальника. Как вымерло всё.

И действительно. В воздухе стояла странная гнилая тишина. Ни скрипа тачек, ни тяжёлого дыхания обжиговых печей. На огромном пустом дворе валялись разбитые формы для формовки кирпича. Но самое интересное ждало нас впереди.

Едва мы переступили порог заводского двора, тишину, в которой лишь лениво переругивались две вороны на покосившейся крыше сарая, нарушил скрип тяжёлой двери. Из пристройки вышел мужчина, чей вид моментально вызвал у меня желание применить к нему какую-нибудь современную технику изгнания токсичных сотрудников.

Это был Карл Иваныч. Немец, судя по выправке и фанатично накрахмаленному, хоть и изрядно засаленному воротничку. Лицо у него было такое, будто он только что проглотил лимон, предварительно окунув его в уксус. Глаза маленькие, водянистые, смотрящие на мир с глубочайшим презрением.

— Ва́с ист да́с? — пролаял он, даже не пытаясь изобразить вежливость. — Что здесь забыли эти фрау? Здесь завод, а не променад для скучающих дам! Уходите прочь, здесь нельзя прогуливаться!

Татьяна за моей спиной испуганно пискнула и вцепилась в мой локоть. Но я лишь расправила плечи, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Карл Иваныч, я полагаю? — мой голос прозвучал ровно и сухо. — Нам нужно обсудить состояние дел на фабрике.

Управляющий замер, а потом выдал короткий лающий смешок, от которого во рту стало горько.

— Обсуждать? С вами? — он окинул меня взглядом, в котором не было ни капли уважения. — Я буду разговаривать только с Анатолием Павловичем. Мужские дела — для мужчин. А вы, сударыня, идите... хризантемы считайте в саду. Или что вы там обычно делаете?

— Владелец этого завода — я, — сделала шаг вперед, не отводя глаз. — И по закону, и по праву наследования. Анатолий Павлович здесь лишь гость, а я — хозяйка. Так что отчет вы будете давать мне. Сейчас же. А хризантемы у нас по осени, знаете ли, считают! Вот к сентябрю, как закончу с пересчётом ваших здесь махинаций, и примусь за цветы!

bannerbanner