Лиходеева 2. Сделка с нечистью

Он подлетел к стене, коснулся её пальцем, и тот прошел сквозь кирпич, как сквозь дым. Лука выглядел абсолютно счастливым, если демоны вообще способны на это чувство. Но тут он внезапно замер. Его прозрачная фигура слегка потускнела.

— Подожди, — он медленно повернулся ко мне, и радость на его лице сменилась гримасой глубокого разочарования. — Я ведь пытался. Минуту назад я пытался выйти сам. Я тужился так, что у этого несчастного следователя едва не лопнули сосуды в глазах. И ничего. А стоило тебе приказать...

Он опустился на землю рядом с неподвижным телом Алексея и посмотрел на него со смесью брезгливости и жалости.

— Вот тебе на, — пробормотал он, и в голосе снова прорезался привычный сарказм, но теперь с привкусом горечи. — Значит, путы управления всё-таки у тебя. Я — как породистая собака на очень длинном поводке. Пока хозяйка не скажет «гуляй», я буду вынужден покорно носить эти тесные сапоги и страдать от насморка. Это унизительно, Анна. Моя демоническая гордость сейчас рыдает в углу. Я — великая сила, запертая на ключ, который висит у тебя на шее.

— Зато ты снова можешь проходить сквозь стены, — заметила я, стараясь скрыть облегчение. — Разве это не стоит того, чтобы иногда слушаться?

— Прекрасный компромисс, — буркнул он, снова поднимаясь в воздух. — Быть свободным только по расписанию. Ладно, пойду напугаю нашего коллекционера невест до икоты. А ты присмотри за моим «пальто», чтобы крысы не погрызли, пока я занимаюсь делом.

Лука исчез за каменной кладкой так стремительно, словно его втянуло туда сквозняком. Секунду стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь редким дыханием лежащего у моих ног Алексея, а затем из-за стены донесся звук, от которого кровь заледенела бы и у покойника. Это был не крик, а надрывный, захлебывающийся плач существа, которое никогда не знало ласки и теперь захлебывалось в собственной желчи.

— Выходи, недотыкомка! — пророкотал из пустоты голос Луки, и в нем было столько первородной мощи, что штукатурка посыпалась с потолка. Кирпичи в центре заложенной ниши вдруг вздулись, пошли пузырями, и сквозь них, выдавливаясь, как гной из раны, полезло оно. Зрелище было омерзительным: жирное, серо-коричневое облако плоти, лишенное конечностей, напоминающее гигантскую, облезлую личинку с лицом обиженного младенца-переростка. Игоша скулил, извиваясь в воздухе, а за ним, сверкая янтарными всполохами, парил Лука, буквально выталкивая тварь в доступную мне часть подвала.

Я не стала терять ни секунды. Носок моего сапога привычно подцепил упавшую на него узду — мой верный артефакт, пахнущий воздухом после грозы и сталью. Взметнув её в воздух, я наотмашь хлестнула по смрадному облаку.

— В Предел, выкормыш тьмы! К тем, кто тебя породил!

Узда вспыхнула ослепительным белым светом. Те самые лучи, что выходили из магических подвязок, впились в жирную тушу Игоши, как раскаленные прутья. Тварь завизжала так, что у меня заложило уши, и начала стремительно сжиматься, превращаясь в черную точку. Мгновение — и в подвале остался лишь запах горелой шерсти и затихающее эхо из бездны.

Я задумалась о том, что чувствуют сейчас служки, ожидающие нас на улице. Там крик этого существа, я уверена, тоже был слышен.

— Анна... — голос Луки прозвучал глухо и как-то рвано. — Прикажи мне вернуться. Скорее!

Я обернулась. Довольная улыбка сползла с моего лица. Мой бес, только что выглядевший триумфатором, теперь буквально распадался на глазах. Его прозрачный контур кривился, идя рябью, как отражение в возмущенной воде, а в центре его груди разверзалась серая дыра, тянущая в себя остатки его сущности.

— Вернись в тело! Живо! — выкрикнула я, вкладывая в слова всю свою волю. — Лука, вернись в Алексея!

Тело на полу дернулось, словно от удара током, и издало глубокий, судорожный вдох. Алексей — или тот, кто им теперь был — сел, хватаясь за сердце. Его лицо было бледнее известки.

— Что это было? — я тяжело опустилась на какой-то ящик, чувствуя, как мелко дрожат колени. — Ты чуть не исчез.

— Я не знаю... — Алексей потер виски, и его ладони заметно подрагивали. — Стоило мне оказаться вне плоти, как я почувствовал чудовищную тягу. Словно Предел признал меня своим и решил взыскать долги. Меня затягивало назад, в ту серую кашу, Анна.

— Значит, узда теперь действует на тебя так? — я поспешила убрать артефакт, чувствуя, как силы покидают и меня. — Ее магия для тебя яд?

— Нет, — он угрюмо покачал головой, поднимаясь на ноги. — Дело не в твоих побрякушках. Просто, кажется, я больше не могу долго находиться вне этого... мяса. Я либо слишком сильно «пророс» в Алексея, либо это условие моего возвращения. Кажется, я смог возвратиться только благодаря устроенному этой мелкой колдуньей обряду. Без своего нынешнего тела я для этого мира — просто бесхозный кусок эфира, подлежащий немедленной утилизации.

Он оглядел свой когда-то безупречный мундир, теперь покрытый густым слоем подвальной грязи, известки и жирных пятен, оставшихся от Игоши. Его лицо исказилось в гримасе крайнего отвращения.

— Посмотри на это, Анна Львовна. Взгляни на это торжество неопрятности. Я пришел сюда как старший следователь, а выгляжу так, будто меня протащили за лошадью по всей Лиговке. И самое отвратительное — я чувствую эту грязь каждой порой! Раньше я бы просто стряхнул её вместе с формой, а теперь мне нужно мыло, горячая вода и, боюсь, литра три святой воды, чтобы отмыть это унижение. Он подошел ко мне, и, несмотря на свой плачевный вид, его движения сохранили ту пугающую уверенность, что всегда меня завораживала. Лука рывком поднял меня за локоть, заставив встать.

— Что ты творишь? — недовольно выкрикнула я, чувствуя, что голова кружится все сильнее и сильнее.

— Идем. Ты бледная как смерть, и у тебя руки ледяные. Если ты сейчас упадешь в обморок, мне придется нести тебя на глазах у этих святош, а я в таком виде не готов к публичным выступлениям.

Мы вышли на улицу. Служители церкви, теснясь у входа, порывались что-то спросить, но один взгляд «следователя Добролюбова» — холодный, лишенный всякого человеческого сочувствия — заставил их буквально вжаться в стены.

Лука, не проронив ни слова, довел меня до кареты и почти забросил внутрь.

— В ресторан «Палкин», — бросил он кучеру, захлопывая дверь с такой силой, что экипаж качнулся. — И гони так, будто за нами все черти гонятся. — Он уселся напротив, брезгливо отряхивая рукав, и добавил, уже глядя мне в глаза: — Ты должна поесть, Анна. Я вижу, что теперь, с моей выемкой из тела и возвращением его обратно, ты сильнее слабеешь. И мне тоже нужно что-нибудь... существенное. Раз уж я заперт в этом чревоугодном теле, я намерен кормить его лучшим, что есть в этом Богом забытом городе. И не смей спорить. Сегодня платит казна... или ротмистр. Он еще не знает об этом, но он платит!

— Нам предстоит еще многое выяснить, Лука.

— О чем это ты?

— О наших с тобой возможностях! — с трудом ответила я, стараясь не потерять сознание.

Глава 10

Ресторан «Палкинъ» с его чинными швейцарами, аккуратными и быстрыми, как молния официантами и поднимающимся к потолку табачным дымом, выбран был Лукой совершенно обоснованно: дорого, аляповато, а самое главное – вкусно! Демон, в своем заляпанном известью, но все еще внушительном мундире, шел впереди, и половые расступались перед ним, как перед айсбергом. Я едва поспевала, чувствуя, как каракулевая шубка становится неподъемной от усталости.

— Мяса! С кровью! И побольше, — бросил он официанту, даже не открывая меню. — И бутылку красного. Самого терпкого, что у вас есть. Чтобы даже мертвого проняло.

Когда перед нами появилось сочное жаркое и бокалы наполнились густым, как бычья кровь, вином, я почувствовала, что жизнь начинает возвращаться в мое измученное тело. Лука же, отпив глоток, скривился так, словно ему подали микстуру от кашля.

— Это возмутительно, Анна Львовна, — прошипел он, разглядывая бокал на свет. — Вино, признаю, вполне себе. Букет, танины, послевкусие... всё на месте. Но этот мой новый «мешок с костями» совершенно не умеет пить! Стоило мне сделать пару глотков, как у Алексея Петровича зашумело в ушах, а кончик носа подозрительно зачесался. Демон во мне требует продолжения банкета, а бренная плоть уже готова петь «Боже, Царя храни» и падать мордой в холодец. Никакой радости от божественного напитка. Чистое мошенничество со стороны мироздания.

— Ешь, «страдалец», — я пододвинула к нему тарелку. — Тебе силы нужны. И не смей хмелеть, у нас еще отчет в Управлении.

Ела я жадно, как голодная кошка с улицы, которой перепала щедрая горсть мясных обрезков. Только не урчала, но это исключительно потому, что была не дома. Даже в какой-то момент начала думать, что бес мой очеловечился, а я, наоборот, видимо, превращаюсь в нечисть самого низкого ранга.

К тому моменту, как мы добрались до набережной Мойки, я окончательно пришла в себя. Но сцена в кабинете ротмистра была сюрреалистичной. Я, потомственная стражница, стояла перед ротмистром и докладывала об изгнании Игоши, а рядом, вальяжно развалившись в кресле, сидел мой карманный демон в облике старшего следователя и одобрительно кивал. Когда мы наконец вышли в коридор, я схватила Луку за локоть и утянула в нишу между тяжелыми шкафами.

— Скажи мне на милость, что ротмистр знает об этой твоей... метаморфозе? Почему он на тебя смотрит так, будто ты спас всю Империю, а он теперь и не знает, как тебе угодить?

Лука не выдержал и тихо рассмеялся, поправляя портупею.

— Ровным счетом ничего, душа моя. Только Победоносцев в курсе моего «чудесного воскрешения». Но даже Глеб Иванович, при всей его прозорливости, уверен, что Алексей Петрович просто... ну, скажем так, совершил действительный подвиг, и стал единственным, кто не растерялся в той суматохе во время этого нечестивого мероприятия. Он ведь думает, что я, человек совершенно не вовлеченный в вашу эту историю, повел себя героически! А вот то, что вами теперь поставили меня его совершенно не радует, Аннушка. Для него я — кость в горле и лишний свидетель его волокитства.

— Ты наслаждаешься, — констатировала я.

— Обижаешь. Я упиваюсь, — Лука подмигнул мне. — Ну что, поедем в твои «Дубы»? Время едва за обед перевалило. Хочется проверить, что еще может этот мой новый организм, кроме как краснеть от вина.

Усадьба встретила нас тишиной, какая бывает только в старых домах под первым серьезным снегом. Деревья в саду стояли в белых кружевах, и даже старая липа у ворот казалась замерзшим призраком. Внутри было жарко натоплено, и Степанида уже суетилась у стола.

— Настаиваю на проверке твоих способностей, — сказала я, когда мы вошли в гостиную. — Мне нужно знать, на что я могу рассчитывать. Ты — демон, Лука. Ты должен уметь больше, чем просто хлопать дверью.

Лука саркастично ухмыльнулся, бросив взгляд на дверной проем, где замерла Степанида. — О да. Степаниде как раз не хватало летающих кофейников и самопроизвольного возгорания штор для полного счастья.

Обед прошел под аккомпанемент словесных дуэлей. Катерина, сияя глазами, то и дело пыталась подловить Луку на какой-нибудь мелочи:

— А что, Алексей Петрович, — Катя с вызовом посмотрела на него, — говорят, после смерти у людей память отшибает. Вы вот помните, как мы с Лукой в карты на раздевание... то есть, на щелбаны играли?

— Я помню, Катенька, что твои щелбаны были подозрительно похожи на удары кузнечного молота, — парировал Лука, не отрываясь от буженины. — И если ты надеешься, что в этом теле я стал мягче, то спешу тебя разочаровать. Я теперь могу отвечать не только морально, но и вполне физически.

Мы следили за языком при экономке, а Степанида на удивление быстро подала блюда и, не проронив ни слова о «репутации» или «странных гостях», тихо испарилась на кухню. Никаких поучений, никаких вздохов. Она словно почувствовала, что пора сдаться, но на сколько долго продолжится ее покладистость мне еще предстояло узнать.

— Ну, вижу, ты учишься управляться с прислугой, — заметил Лука, провожая экономку взглядом и наливая себе вторую чашку крепкого чая. — Либо твой авторитет вырос до небес, либо она боится потерять место, или же чует запах серы даже сквозь твои французские духи.

— Все это мы выясним со временем, Алексей Петрович. А сейчас, дайте мне доесть мясо и допить вино, — я уже полностью вернула свои силы, чувствуя, что и мой артефакт на бедрах перестал греться. Мы с ним снова были готова пуститься в бой. Только вот мое душевное равновесие еще не пришло в норму – требовалось выдохнуть.

— Ну что, хозяйка, начнем уже наши «демонские штучки» или тебе требуется еще несколько минут покоя? Я вижу, что силы твои восстановились! — Лука отвалился на спинку стула и смотрел мне прямо в глаза. В белоснежной сорочке он выглядел устало, но изящно, словно главный актер театра, только-только отвесивший последние поклоны на «бис» и вернувшийся в гримерку.

Мне было странно, что он меня торопил. Не я его, как обычно, а он сам! Это говорило о том, что Лука заинтересован в свободе. Да, это я понимала, но в закрытой для него части своего сознания я все же держала мысль об опасности, которую он представляет и для меня, и для всего этого мира.

Демон совершенно к месту попросил Степаниду почистить мундир. И теперь мы были в полной безопасности в нашей большой и теплой столовой за закрытыми дверями.

Катерина время от времени выглядывала в коридор, чтобы проверить – не подслушивает ли наша помощница.

В библиотеке мы планировали закрыться втроем. Да, Катерина была счастлива, что теперь, пока не откроют много лет назад зашитый деревянными панелями выход из библиотеки, ей придется быть с нами, ведь оставить наедине мужчину и женщину – просто дичайшее кощунство. А потом мы просто будем входить в библиотеку втроем, и через переход она должна будет убегать в мою спальню во время наших с Лукой особенно тайных бесед.

Я допила бокал вина, прихваченного нами из ресторана, встала и первой вышла из столовой. Мои помощники пошли следом. Экономка даже не выглянула из своего убежища – комнаты, где теперь проживала.

— Итак, — Лука, затянутый в мундир, вальяжно развалился в кожаном кресле, — мы выяснили, что без твоего приказа я заперт в этом кожаном чемодане наглухо. Печально. Я чувствую себя как джинн, который потерял лампу и вынужден жить в консервной банке. Анна, давай еще раз. Только, умоляю, не так официально. Мы же в домашней обстановке.

— Тебе лишь бы паясничать, — буркнула я, потирая виски. Силы после изгнания Игоши восстановились, но страх за «сосуд» перевешивал. Катя сидела рядом, сжимая в руках тяжелые золотые часы на цепочке. Вид у неё был такой, будто она хронометрирует запуск ракеты на Луну.

— Готова? — спросила я девочку. — Готова, Анечка. Только бы Лука не пострадал, — прошептала Катя.

— Лука, покинь тело Алексея! — скомандовала я.

Снова этот жуткий и одновременно завораживающий момент. Тело следователя Добролюбова внезапно обмякло, голова откинулась на спинку кресла, а изо рта вырвался последний протяжный выдох. Воздух над креслом пошел рябью, и из него соткался Лука — прозрачный, мерцающий.

— О, свобода! — пропел он, кувыркнувшись в воздухе. — Я снова чувствую сквозняки каждой клеткой отсутствующей кожи! Катерина, засекай!

Катя впилась глазами в секундную стрелку. Я же подошла к Алексею. Он выглядел... пугающе. Бледный, холодный. Я приложила два пальца к его шее. Пульс был редким.

— Лука, он почти не дышит, — крикнула я вверх, где мой демон разглядывал лепнину на потолке.

— Ему и не надо, — отозвался он. — Я забрал искру. Пока я снаружи, он — просто мебель. Качественная, дорогая, но мебель. Через три минуты Лука начал идти серыми пятнами. Его лицо исказилось, он потянулся к груди.

— Время! — крикнула Катерина. — Три минуты десять секунд!

— Вернись! — приказала я. Тело в кресле содрогнулось, жадно хватая ртом воздух. Алексей открыл глаза и тут же поморщился.

— Ужасно. Такое чувство, будто меня через соломинку обратно в бутылку запихивают. И я хочу есть. Нет, я хочу ЖРАТЬ. Анна, твои упражнения сжигают калории этого бедного следователя со скоростью пожара в булочной!

Катя сорвалась с места. Через пару минут она примчалась из кухни с приличным ломтем холодного уже мяса. Лука проглотил его, почти не жуя, и вытер рот тыльной стороной ладони.

— И куда делись ваши манеры? — хмыкнула я, подавая Луке салфетку, которую Катерина все еще держала в протянутой к Луке руке.

— Еще раз. Я чувствую, что могу дольше. Нужно приучить этот мир к моему присутствию вне оболочки.

Второй раз он продержался пять минут. Алексей за это время сделал всего три вдоха. Мое сердце каждый раз уходило в пятки — казалось, еще немного, и кровь в жилах следователя просто застынет, превратившись в студень.

— Быстрее! — скомандовал Лука, едва вернувшись во второй раз. — Катя, еды!

Катя снова убежала. На этот раз её не было дольше. Когда она вернулась, я едва не выронила лампу. Девочка несла на фаянсовом блюде нечто кроваво-красное, склизкое и ужасающее.

— Что это?! — вскрикнула я.

— Степанида на завтрашний паштет приготовила, — запыхавшись, ответила Катя. — Говяжья печень. Сырая. Я подумала, так быстрее энергия вернется, она же... ну, кровяная!

Лука посмотрел на поднос с нескрываемым отвращением. — Катерина, душа моя, твоя преданность граничит с садизмом. Ты предлагаешь благородному демону грызть субпродукты на глазах у дамы?

— Ешь! — сурово отрезала Катя. — У тебя глаза уже ввалились.

Лука вздохнул, взял кусок печени двумя пальцами, как будто это был ядовитый паук, и... отправил в рот. Его передернуло, кадык на шее Алексея судорожно дернулся.

— Какой же этот Алексей – слабак, — прошамкал он. — Это тело тошнит от запаха крови. Офицер, мать его! — негодовал Лука, с трудом проглотивший последний кусок. — Анна, в третий раз. Я готов.

В третий раз он пробыл вне тела восемь минут. Эти восемь минут показались мне вечностью. Я стояла над Алексеем, считая секунды между его редкими, поверхностными вздохами. Его кожа приобрела синеватый оттенок.

— Лука, вернись! Хватит! — сорвалась я на крик, когда секундная стрелка пошла на девятый круг.

Когда он снова «включился» в теле, он не шутил. Он долго сидел, низко опустив голову между колен, пытаясь выровнять дыхание.

— Еще бы минута... — прошептал он, — и я бы сорвался в Предел.

— Он почти не дышит, когда тебя нет, — я присела перед ним на корточки, заглядывая в глаза. — Лука, это опасно. Мы можем погубить и тебя, и его.

— Ну, «его» и так больше нет. Есть костюм, без которого я не могу жить. Зато я теперь знаю, — он поднял на меня взгляд, и в нем снова заиграл привычный огонек, — что могу покидать бренное тело в экстренных случаях. А еще, мы выяснили, что нужна тренировка! Правда, цена этого обучения — крайняя степень истощения и полная тарелка сырых потрохов. Анна, пообещай мне: если я когда-нибудь в этом теле стану травоядным — убей меня сразу. Как можно мужчине быть таким нежным?

— Думаю, я прикончу тебя раньше, чем Алексей умрет от рвоты. Катерина, унеси поднос на место, и признайся Стеше, что скормила печень бродячим собакам, которых пожалела всем сердцем, — пробормотала я, чувствуя, что тоже съела бы пару кусков чего-то кровяного.

— Мы прекрасно поработали, Анна Львовна! Думаю, мне пора откланяться. Жаль, что придется вернуться в свою ужасную квартиру. Может быть, у вас есть какие-то официальные и как бы правильно выразиться человеческие способы «подергать за веревочки» нашего ротмистра? Я хотел бы получить жилье получше или, может быть, вы позволите мне проживать в нашей с вами квартире?

— И я я тоже хочу жить в квартире с Лукой! — завопила Катерина.

— Еще чего? Может вам еще и по отдельному дому купить? Кстати по поводу покупок, Лука, придумай, как мы теперь сможем зарабатывать на жизнь! Все, разговор завершен. — Я встала, и хотела-было уже выйти, но обернулась и серьезно сказала: — Лука, я приказываю тебе ни на секунду не покидать тело Алексея без моего приказа!

Алексей закатил глаза и выдохнул, выражая крайнюю степень раздражения. Катерина хихикнула и обняла Алексея, за спиной которого до этого стояла недвижимо и молча.

— Думаешь, я не могу представить, о чем ты сейчас беспокоишься? — почти шепотом спросил Лука.

— Просто я не хочу утром найти в своей съемной квартире хладный труп старшего следователя. Я уверена, вы сейчас именно туда и намылились, полагая, что легко отведете соседям глаза! — я вышла из библиотеки и быстрым шагом пошла в столовую.

Со стола, как я и приказывала, было еще не убрано. Степанида держала слово. Пока.

Глава 11

Утро началось не с луча солнца на подушке и не с бодрящего аромата кофе, а с того, что в мой мозг бесцеремонно постучали изнутри. Причем постучали с той наглостью, с какой судебный пристав стучит в дверь заядлого должника.

— Анна, надеюсь, не разбудил тебя? — вкрадчивый, вибрирующий голос Луки отозвался где-то в районе темени. Я подскочила на кровати, едва не запутавшись в простынях. Осмотрелась — в комнате было серо и пусто. За окном синел ранний рассвет, сонный и холодный. В доме стояла ватная тишина, которая бывает в «Дубах» рано утром, когда даже мыши еще не догрызли свои сухари.

— Какого черта тебе надо?! — прошипела я, не заботясь о том, отвечаю ли я вслух или ментально. Голова тут же отозвалась ноющей болью.

— Я тут подумал — меланхолично начал этот паразит.

— То есть ничего не случилось? — я упала обратно на подушки, закрывая глаза руками. — Мой бес просто решил протестировать мозги Алексея Петровича в режиме «будильник для хозяйки»? Семь утра, Лука! У меня режим. У меня нежные нервы!

— Не ёрничай, дорогая. Я вчера весь вечер хотел спросить, но не решился отвлекать тебя от столь увлекательного научного мероприятия, как опыты над собственным демоном. Знаешь, роль лабораторной мыши в мундире старшего следователя несколько утомляет.

— И это не могло подождать до обеда? — я закуталась в одеяло, пытаясь сохранить остатки тепла.

— Категорически нет. Я не спал всю ночь. Тело спит, пускает пузыри в подушку — весьма, кстати, достойное зрелище, а я бодрствую. Понимаешь ли, мозг Алексея оказался на редкость вместительным хранилищем для логических цепочек.

— Поздравляю с обретением интеллекта, — съязвила я. — И каков же итог твоих ночных бдений?

— Вчера в жандармерию я лично привез одну тварь. Ну, ту самую, что промышляла кражей младенцев в Охтинском предместье.

— Она из твоих сородичей?

— Нет, душа моя, — в его голосе прорезались ледяные нотки. — Она из твоей породы. Человек. Но такая мразь, что даже в Пределе на нее посмотрят с брезгливостью. И я пришел к выводу, что это существо совершенно недостойно занимать место в нашем уютном подлунном мире.

Я резко села. Сон окончательно смыло волной тревоги.

— Лука, у тебя что, звездная болезнь началась? Или что-то похуже? Ты возомнил себя карающим десницей Господа на государевой службе?

— Анна, я просто думаю, что, если мне продолжить питаться ты ведь понимаешь, о чем я? Силы не должны пропадать даром. Если я поглощу её мерзкую суть, я стану стабильнее.

— Питайся сырой печенкой, Лука! — отрезала я. — Ты был таким очаровательным вчера, когда тебя выворачивало от одного вида заготовки для паштета. Не смей даже думать о «питании» живыми людьми! Любыми. Ты уже демон. И я уверена, что либо мы чего-то не знаем о твоей новой физиологии, либо ты от меня что-то скрываешь. Я приеду в Управление к обеду. Все! Отбой связи!

Я буквально почувствовала, как он в моей голове насмешливо поклонился и исчез. Тяжело вздохнув, я прислушалась — не стоит ли за дверью Степанида с подносом и широко открытыми ушами. Этот дом становился для меня тесным. Слишком много тайн, слишком много лишних свидетелей.

«Надо скорее закончить этот проклятый ремонт, — подумала я, вставая. — Сделать отдельное крыло, перестроить лестницы, чтобы прислуга жила в своем мире, а я — в своем. И желательно с толстой звукоизоляцией между мозгом и демоном».

За завтраком Катерина была неестественно тихой. Она сосредоточенно размазывала джем по тосту, пока я размышляла о том, что девочке пора давать нормальное образование.

— Катя, я тут подумала Не пора ли нам нанять для тебя учителей? Грамматика, французский, история Ты уже не маленькая, а знания у тебя лоскутные. Катя вскинула голову, и в её глазах мелькнула молния.

— Зачем мне эти напыщенные дураки, Анечка? Чтобы они рассказывали мне, в каком году какой царь чихнул? Или чтобы французик учил меня выговаривать «р-р-р», глядя на мое декольте?

— Катерина!

— Ну правда! Те знания, что ты мне даешь, и то, что я вижу, узнаю с тобой, стоят сотни их уроков. Благодетельница, конечно, расстроится, если узнает, что я расту «дикаркой», но я не хочу этих чопорных гувернанток. Они же скучные! И наверняка будут много болтать, а нам и без этого тяжело без Луки.