Тульпа

Я перелистывала страницу за страницей и почти добралась до чаепития у Шляпника, когда ощутила рядом чьё-то присутствие. Не шаги. Не дыхание. Просто чужое бытие в пространстве, которое должно было быть только моим. Это были не родители — я знала. Посторонние сюда бы не попадали: дверь была заперта на все замки.

Я лежала у стены и краем глаза увидела: у окна кто-то стоит. Чёрный силуэт — плотный, неподвижный, точно вырезанная из мрака тень. Белые занавески колыхались, не замечая затаившуюся рядом тьму.

Сердце трижды кувыркнулось в груди и застыло. Я зажмурилась. Раз. Два. Три. Но он — оно — не исчезло.

Я пыталась убедить себя: это воображение, Бармаглот, нарисованный в воздухе паникой. Но нет. Я знаю, когда фантазия. Это было иное. Не сон. Не явь. Нечто среднее — связующее.

Меня пробил озноб. Кожа на ногах, под джинсовыми шортами, покрылась мурашками. Руки дрожали. Будто я заболела гриппом — резко, без предупреждения. Горло сдавило. Я хватала воздух, а лёгкие не отвечали.

Я прижалась к стене и начала царапать обои. Под ногтями — серые рыхлые комки. Глупая, бессмысленная защита. Нейронный импульс отчаяния.

Это был страх — чистый, первобытный, как у кролика перед раскрытой пастью удава. Я хотела бежать, закричать, исчезнуть, но тело уже не принадлежало мне. Оно стало бетонным слепком. Я — живой памятник собственному ужасу.

Я закрывала глаза. Открывала. Закрывала. Открывала.

Ничего не исчезало. Всё становилось ближе. Гуще. Липче.

Когда стало невыносимо — я повернула голову. Не по своей воле. Что-то заставило.

Мир вокруг потянулся, замедлился, как в вязкой воде.

В метре от меня стояла она.

Смотрела.

Моими глазами.

В тот день я увидела её такой.

Я закричала.

Крик ударился о стены, разлетелся эхом, будто кто-то выкрикнул его следом. Комната содрогнулась. Воздух ожил, закрутился, как перед бурей. Даже пыль поднялась и завертелась в хаотичном танце.

— Ты что, не узнаёшь меня? — сказала она моим голосом.

Тихо. Спокойно. От этого — ещё страшнее.

— Я же говорила: мы встретимся.

— Нет!.. О, нет! — сорвалось у меня. — Что ты здесь делаешь?! Я не хочу тебя видеть! Я завязала с этим! Всё! Хватит! Уходи! УХОДИ!!! Как ты сюда попала?! Как тебя выгнать?! Исчезни!

Я размахивала руками, пытаясь стряхнуть её, как пыль.

Паника затопила тело. Я задыхалась.

— Ты создала меня, — сказала она. — И ты позвала меня сюда. Теперь я не могу уйти.

— Почему ты говоришь моим голосом?! Это пугает!

— Я для тебя не опасна. А голос… ты сама его таким сделала. Ты не придумала мне другого. Ты и есть мой голос. Ты — мой исток. Создавая меня, ты должна была понимать, что это не шутка. Не игра. Не фантазия. Я больше не воображаемая. Я — существо. Я настоящая. И я останусь.

— Уходи! Моя реальная жизнь — не для тебя! Твоё место в вондере! А я туда больше не захожу!

— Я теперь живу здесь. Не в вондере. И я — реальна. Пусть и родилась в твоей голове.

— Но я ТАКОГО не воображала!!

— Ты потеряла контроль. Ты настолько запуталась, что уже не знаешь, где вымысел, а где ты сама. Не знаешь, кого ты придумала, а кого встретила. Я открою тебе одну вещь: многие люди, что рядом с тобой — тоже твои вымыслы. Хоть они и… считаются реальными. Ты их не знаешь. Ты вообразила их такими. Ты смотришь на человека, но видишь только его часть, ту, которую он позволяет увидеть. А реальность… всегда другая.

Тень молча смотрела на меня. Она больше не говорила, не двигалась, не выражала ни единой эмоции. Такая бесстрастная, такая спокойная — как будто всё происходящее было чем-то обыденным, как будто так и должно быть.

И всё же сильнее всего меня пугал её голос — низкий альт, с едва заметной хрипотцой. Мой голос. У меня он от природы. У неё — от моего воображения.

Я всегда любила свой тембр, даже гордилась им. До этой секунды.

Смотря на неё, я понимала: назад дороги нет. Прежней жизни не будет. Привычной, понятной, моей.

Что-то внутри тихо хрустнуло и сломалось — безвозвратно, без шанса на восстановление.

2. Ещё одна «я»

После того дня я начала меняться.

Сильно. Необратимо.

Раньше я была дерзкой девчонкой — могла нагрубить учителю, вцепиться в волосы однокласснице, если мне казалось, что она косо посмотрела. В школе меня побаивались. Мой голос был громким, взгляд — острым, движения — быстрыми и резкими, отточенными.

Я была вихрем: живой, неудержимой, непредсказуемой.

Любила яркую одежду — джинсовые куртки с нашивками, футболки с вызывающими надписями, кеды кислотных цветов. Волосы стягивала в высокий хвост или заплетала в две тугие косички — острые, как у девчонки из банды. В зеркале я видела дерзкую, живую версию себя, и мне это нравилось.

— Ха, смотри! — фыркнула я, поправляя косички и усмехнувшись своему отражению. — Я сейчас выйду на улицу и возглавлю банду из соседнего двора. Ещё бы пистолет — и я самая крутая девочка на районе!

— Ты смешная, — холодно отозвалась Тень. — Люди смотрят и смеются. Ты думаешь, они восхищаются, а они жалеют.

— Пусть! — я дернула плечом. — Главное, что я настоящая. А ты кто? Просто приведение. Тебя и не видит никто!

Она замолчала. Но позже, когда я снова громко смеялась с девчонками, она строго смотрела на меня.

Позже, когда все разошлись, она тихо сказала:

— Будь тише. Улыбка тебе не идёт.

— Я… я просто… — попыталась возразить.

— Тебе лучше молчать, — перебила она. — Нельзя показывать людям, что ты чувствуешь. Никто не должен знать о твоих слабостях. Ты выдаёшь себя эмоциями. Вот бы твою дерзость и смелость — да без этой болтовни и вспышек чувств, цены бы тебе не было.

Я тут же засунула руки в карманы и стиснула зубы, репетируя сдержанность. Но внутри всё кипело, как старый ржавый чайник.

Вечером, когда осталась одна, я сняла с себя джинсовку с нашивками. Повесила в шкаф, глубже, за другими вещами. «Пусть пока повисит», — подумала я тогда. Но рука не тянулась вернуть её.

С каждым днём я становилась тише, медлительнее. Голос ослаб, мысли вязли. Я перебирала в памяти каждое её слово — как бисер сквозь пальцы. И чем дольше перебирала, тем больнее становилось.

Нет. Она точно не была плодом моего воображения. Не могла быть.

Потому что говорила то, чего я сама не знала. То, чего никогда не думала или давно забыла: детали разговоров, услышанных мельком, тайные страхи, обрывки воспоминаний из детства. Я не задавала ей этих мыслей. Она была отдельным существом, пришедшим извне, поселившимся в мои дни, мои мысли, моё тело.

И день за днём притворяться, что всё нормально, становилось всё труднее. Спокойно ужинать с родителями, когда в углу комнаты стоит чёрное существо, слегка покачиваясь, склонив голову набок. Сидеть на уроках, когда оно беззвучно занимает соседнюю парту, рассеянно чертя пальцем невидимые линии на столе.

А хуже всего — первый день рождения с ней.

Мне исполнялось тринадцать. Комната была залита светом гирлянд. Хлопушки гремели, ленты падали в волосы, друзья хохотали, размахивая бумажными трубочками-сюрпризами. Передо мной поставили торт — белый крем, разноцветные свечи. Красный картонный колпак чуть сползает на глаза.

— Ну давай, загадывай желание! — закричала Алиса.

— Дуй сильнее, а то не получится! — смеялся кто-то из мальчишек.

Я вдохнула. Свечи дрожали, отражаясь в моих глазах. И тут я услышала её.

— Загадала? — прошептал мой голос, склонившись на ухо.

Я дёрнулась, но никто не заметил. Все хлопали в ладоши, смеялись, отсчитывали:

— Три!.. Два!.. Один!..

Я задула свечи. В тот же миг почувствовала, как она села рядом. Точно так же, как остальные. Деревянная табуретка скрипнула под её несуществующим весом. Она взмахнула рукой, глядя прямо на меня. И запела. Моим голосом. В унисон с хором друзей:

— Happy birthday to you…

Я улыбалась — куда было деваться? Но внутри всё рвалось, провалилось в пустоту. Её губы шевелились синхронно с моими. Никто не слышал. Никто, кроме меня.

— Эй, Лия, ты чего такая серьёзная? — спросила Алиса, заглядывая мне в лицо.

— Ничего, — быстро ответила я и снова натянула улыбку. — Думаю, один кусок взять или сразу два.

Хор друзей продолжал петь, хлопушки гремели. А рядом она тихо подпевала, не отводя взгляда.

Весь вечер я сидела как на иголках. Впервые в жизни мне пришлось улыбаться неискренне.

Смеяться над шутками, которых не слышала. Изо всех сил стараться удержать ускользающее внимание.

А она всё это время сидела рядом. Молчала, смотрела. Будто знала: с этого дня я уже никогда не останусь одна.

Музыкальные уроки превратились в пытку.

Учительница в очках сидела напротив, тихо стучала ногтем по корпусу своей гитары:

— Лия, ты опять мимо. Слушай внимательнее, ладно?

Я сжала гриф. Пальцы дрожали, звук выходил грязным.

А она — Тень — стояла в углу класса, скрестив руки на груди, пристально глядя.

— Вот так, — прошептала она, двигаясь ближе.

Её руки накрыли мои. Холодные, прозрачные. Я вздрогнула, но аккорд зазвучал идеально. Чисто, уверенно, без единой ошибки.

— Видишь? — её голос совпал с моим внутренним. — Это ты. Просто я направляю.

— Нет, это не я, — прошипела я сквозь зубы. — Это ты!

— Что «это я»? — настороженно спросила учительница, вскидывая брови.

— Ничего… Мысли вслух. — торопливо отрезала я, чувствуя, как жар заливает лицо.

Я решила проверить. Съехала пальцами специально — фальшиво брякнула струна, звук резанул уши.

«Ну? Исправь», — мысленно бросила я вызов.

И она исправила.

Пальцы сами скользнули к нужному ладу. Аккорд засиял кристально чисто.

Учительница замерла, радостная:

— Вот… вот это другое дело! Видишь, когда сосредоточишься — у тебя выходит!

Я кивнула, а сердце колотилось.

— Всё просто, — шепнула Тень довольным тоном. — Я всегда рядом.

На мой отчаянный вопрос «почему?!» Тень ответила холодно, спокойно:

— Это ты так решила. Что я буду рядом. Обычно ты не можешь чувствовать меня. Но иногда… если представишь — можешь.

Мозг взрывался.

И всё же её подсказки работали. Вечерами я сидела с гитарой и тетрадкой, сочиняла. Мои слова ломались, путались, казались пустыми. Но стоило ей шепнуть пару фраз — и рождалась песня. Жуткая, сильная, будто не моя.

И от этого внутри холодело: я всё яснее понимала, что без неё я никто.

Я теряла себя. Свою независимость. Свои привычные границы. Уже не могла быть отстранённым наблюдателем. Внутри меня поселилась ещё одна «я», и она становилась всё громче, всё навязчивее.

Весной я сменила гардероб. Исчезли все яркие вещи — джинсовые куртки с нашивками, футболки с вызывающими надписями, кислотные кеды. Осталась только одежда тёмных тонов: черные джинсы, блеклые свитера, мятые однотонные футболки. Я больше не выбирала вещи — невидимая сила диктовала стиль, и я подчинялась.

Музыкальные вкусы изменились. Поп-хиты больше не звучали в колонках. Комнату заполнил густой, вязкий звук Deftones, рваная тоска Nirvana, мрачная агрессия Bring Me the Horizon. С каждым аккордом, шёпотом, криком, рифом что-то отзывалось внутри. Я точно знала: я всю жизнь ждала именно этого. Это была не просто музыка — это были заклинания, которые я слышала впервые, но знала всегда.

Через полгода после появления Тени родители начали всерьёз беспокоиться. И это было понятно. Я изменилась до неузнаваемости. И это не был просто переходный возраст.

Старую компанию я постепенно теряла. Мы почти не общались — разве что пару слов в школе об учёбе или погоде. Больше не было общих прогулок после уроков, посиделок на заброшке, громкого смеха на скамейке во дворе. Они перестали приглашать в гости, не приходили сами. Всё это осталось где-то позади, как старая потрёпанная фотография, на которой лица едва угадываются.

Одноклассники становились всё более чужими. Я видела, как они смотрят на меня — с любопытством, осторожностью, иногда с явным непониманием. Мне было всё равно. Абсолютно. Какая разница, что они думают обо мне, когда рядом постоянно ходит чёрная субстанция в платье, ростом выше меня?

Я стала ходить на рок-концерты. Точнее, мы стали. Потому что Тень всегда была со мной.

На концертах я познакомилась с новой компанией — такими же потерянными, ищущими, желающими забыться. Некоторые из них были музыкантами. Мы решили создать рок-группу. Я играла плохо, очень плохо, но это не имело значения. Потому что теперь нас было двое. И ей было всё равно, как звучит гитара, если есть искренность, если каждый аккорд звучит как крик.

Мы с парнями собирались у кого-нибудь дома — пока не было родителей — или в гараже у одного из ребят, и пели песни под гитару. В том гараже стояла старая барабанная установка с расшатанными стойками. Кирилл учился на ней играть. По вечерам устраивали свои сейшены — сначала корявые, сбивчивые, но со временем стали звучать вполне сносно.

Я бежала на эти посиделки с радостью. Мне нравилось сливаться с другими в одну музыкальную волну. Нравилось быть частью чего-то настоящего, живого, красивого.

Моя новая компания не понравилась маме. Пирсингованные неформалы пугали её куда больше, чем малолетние хулиганы.

Однажды я подслушала их разговор с папой на кухне. Дверь была закрыта, но я тихо подошла и замерла рядом, прислушиваясь к голосам.

— Ты видел, с кем она общается? — голос мамы дрожал, она была на грани истерики.

— Ну, музыканты. Что такого? — спокойно ответил папа. — Успокойся, перерастёт. Вспомни себя в её возрасте — тоже не подарок была. Да и я сколько лет на гитаре играл! Всю школу, да весь институт.

— Ты видел, как они выглядят?! — мама не унималась. — Этот пирсинг, татуировки! Кто им их делает, малолеткам! И музыка эта! Они группу собрали! Представляешь, что там играют? Я слышала эти песни — она сама сочиняет. Там один мрак! Где мы её упустили? И все эти ребята старше неё!

— Я говорю тебе: подростковое. Пройдёт. Меня другое пугает, — продолжил папа, уже тише. — Я слышал, как она разговаривает… с кем-то. В комнате. Когда там никого нет.

— Может, по телефону? — мама всё ещё пыталась найти рациональное объяснение.

— Нет. Телефон был на столе. Она в стену смотрела и разговаривала. С кем-то. Не вслух думает — именно разговаривает. Диалог. Понимаешь?

— Господи… Ты серьёзно? А если она больна, и это галлюцинации?! У твоей бабушки шизофрения. А эта болезнь часто начинается в подростковом возрасте. Через поколение или два передаётся… я читала… Боже мой… Надо срочно к психологу!

— Держи, воды выпей, — сказал папа после паузы. — А лучше чего покрепче.

Из их разговора я поняла главное: дверь в мою комнату теперь всегда должна быть закрыта — по крайней мере до тех пор, пока я не избавлюсь от Тени. Не то чтобы я её не любила… Но, похоже, её присутствие стало мешать моей жизни. Серьёзно мешать.

Если Тень — плод моего воображения, значит, всё, что она умеет, должна уметь и я.

В тот же вечер я полезла в интернет в поисках решения.

Ничего путного не нашла. Всё, что писали, — набор банальных, бесполезных советов: «перестань думать», «игнорируй», «отвлекись».

Но как перестать о ней думать, если она почти всегда рядом? Если появляется, когда захочет? Если говорит со мной, как настоящий человек?

У неё свои мысли, свои идеи. Как её игнорировать, если она ведёт разумные, логичные диалоги? Если у неё есть эмоции?

Правда, выражает она их чаще только голосом — лицо я по-прежнему не видела чётко.

Но я слышала, как она дышит. Самое обычное дыхание — вдох, выдох. Только громкое. Наверное, её лёгкие находятся снаружи тела, а я не могу их увидеть.

От неё исходило тепло. Настоящее человеческое тепло. Такое, как бывает у человека с небольшой температурой.

Чёрт возьми, она живая!

Я всё больше замыкалась в себе. Перестала заплетать хвост, теперь прятала лицо за волосами. Подводила глаза чёрным карандашом — линии толще, чем нужно, будто темные круги под глазами были недостаточно явными.

Однажды, после концерта, мы с моей новой подругой Ритой пошли к ней домой. Она разложила на столе тюбики с краской, перчатки, расчёску и весело сказала:

— Хочешь по-настоящему поменяться?

Через пару часов я смотрела в зеркало: чёрные волосы падали на плечи, тяжёлый взгляд голубых глаз выглядывал из-под чуть нависающего века. Губы прикушены до крови, щёки впали. Я почти не узнавала себя — и это было странно приятно.

Когда я вернулась домой, мама застыла на пороге, будто получила удар током.

— Что… это? — голос её был тихим, но дрожал.

— Краска, мам, — спокойно ответила я. — Мне нравится.

Она шагнула ближе, схватила меня за волосы и дёрнула.

— Это не моя дочь! — выкрикнула она, и в голосе больше было ужаса, чем гнева. — Что ты сделала? Ты себя видела? Ты похожа на… на…

Она заплакала. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с криками:

— Ты же была нормальной! Ты была красивой! Я сейчас всё смою, слышишь?! Я не позволю, чтобы моя дочь выглядела так!

— Отстань! — я резко вырвалась, прядь осталась в её пальцах.

— Господи… — она смотрела на меня, как на чужую. — Кого я вырастила?

Папа вышел из комнаты, молча взял её за плечо.

— Хватит, — сказал устало. — Это всего лишь краска.

— Нет, — мама всхлипнула, пряча лицо в ладонях. — Это не моя дочь.

Я смотрела на них и поняла: именно этого я и добивалась. Чтобы в зеркале была не «дочь», а кто-то новый.

— Да угомонись ты, Лен, — тихо сказал папа. — Сейчас же летние каникулы, июнь! Пусть походит со своей чернотой. К сентябрю отрастут, кончики отрежем — и будет как новенькая.

— А если она снова покрасится, а?

— Не покрасится. Будем теперь за ней следить. Кстати, ты её к психологу запиши, — сказал папа.

Я стояла в коридоре, слушала их. Они обсуждали не меня — свою дочь, а некую «проблему», которую нужно решить.

Я убежала в комнату, закрыла дверь и села на кровать. В зеркале на шкафу смотрела чужая девчонка с чёрными волосами и синяками под глазами. Мама была права: это была не она.

У меня оставался только один выход: написать Алисе и узнать, как назывался тот злополучный чат, с которого всё началось. Заодно спросить, как она избавилась от тульпы. Она ведь избавилась. Мы больше не общались вне школы, но шли летние каникулы, и мне пришлось ей написать.

Я набрала сообщение за секунду:

«Привет. У меня вопрос. Ты офигеешь».

Ответ пришёл почти сразу:

«Привет. Чё такое? Случилось что-то?»

«Да. Только выслушай, ладно? Прочитай до конца. Это серьёзно. У меня жизнь рушится. Прозвучит как бред, но это правда. Помнишь, на заброшке ты рассказывала про тульпу?»

«Ну ты вспомнила!:) Это же было сто лет назад. Поржали и забыли»

«Нет, стой! Сначала прочитай. Я тогда ничего не сказала, боялась. Но я создала анкету. Подробную. А потом… забила. А после Нового года у меня появилась тульпа. Она до сих пор со мной. Это вкратце».

Алиса долго молчала. Минуты тянулись, как часы. Потом пришло:

«Чтооо?!Ты прикалываешься? Я думала, ты странная из-за своей музыки, а ты реально поехала! Если это не рофл, то чего ты от меня хочешь?»

«Алиса, я серьёзно! Я не могу от неё избавиться! Она всегда рядом — дома, в школе. Появляется, когда хочет! Я уже на грани! Из-за неё у меня дома проблемы! Это она на меня так влияет! Ты же говорила, что тоже создала тульпу, а потом убрала. Как?!»

«Ты дура? Ты поверила? У меня не было никакой тульпы. Это бред для шизиков. Оля тоже нормальная. Мы просто прикалывались! Мне тогда Марк нравился, я хотела его впечатлить, вот и всё»

Я замерла.

«То есть… вы меня обманули? Вы обе врали?!»

Я не выдержала и набрала следом:

«Следующий учебный год будет для тебя адом. Я тебе такое устрою!!!»

«А я в следующем году здесь уже не буду. Мы с Димой прямо сейчас собираем вещи. Маме дали работу в другом городе, в элитной школе. Так что лечи свою башку сама!»

Я сидела, уставившись в экран. Сердце грохотало, пальцы дрожали.

«Скажи хотя бы, как назывался тот чат».

«Ты серьёзно? Ты думаешь, я помню, как эти шизики назывались? Там одни больные. То ли у них глюки, то ли сами выдумывают. Я там вообще недолго была. Ищи сама!»

Я уже начала печатать в ответ что-то злое, но на экране мигнуло:

Абонент вас заблокировал.

— Чёрт!!! — я заорала, со всей силы швырнула телефон в кровать.

Серая ткань прогнулась, телефон отскочил. Я уставилась на потолок и зашипела сквозь зубы:

— Надеюсь, эта дура никому не разболтает…

— Ты чересчур много ждала от неё, — послышался тихий голос тульпы. — Люди редко понимают то, что выходит за пределы их опыта. Они либо отрицают, либо смеются.

Тень стояла у окна — вытянутая, вырезанная из самой темноты. Голос её был спокойный, почти монотонный; казалось, она читала книгу вслух или озвучивала скучный видеоролик для ботаников.

— Опять ты со своими философиями, — резко бросила я, сжимая кулаки. — Ты вечно умнее всех, да? Только вот без тебя я и пальца на гитаре поставить не могу! Без тебя у меня даже мысли в голове — как пригоревшая каша!

Она склонила голову, и угол её еле видимых губ чуть дрогнул — почти улыбка.

— Разве это плохо? Я здесь для того, чтобы помогать тебе. Ты для этого меня создала.

— Мне не нужна помощь! — крикнула я слишком громко и тут же поморщилась. — Я… я сама должна уметь!

На секунду показалось, что её фигура стала плотнее, ощутимее. Почти человеческое тело. Она смотрела прямо на меня. Мне вмиг стало холодно, кожа покрылась мурашками.

— Но ведь без меня ты не можешь, — сказала она тихо. — И ты это знаешь.

Я отвела взгляд, резко сжав телефон в руке. Мне нечего было ответить.

— Лиюша, ты чего кричишь? — осторожно спросила мама, заглянув в комнату.

Её голос был тихим, немного боязливым. Я обернулась. Мама выглядела не просто уставшей — болезненно истощённой. Белый махровый халат висел на ней, как на кукле. Кожа была сероватой, почти меловой, морщины вокруг рта и больших голубых глаз едва заметны. Нос стал острым, губы побелели, почти сливаясь с кожей. Русые волосы, некогда густые и живые, обвисли тонкими тусклыми прядями, собранными в короткий хвост, который больше походил на жест отчаяния, чем на прическу.