Вкус лимонного мороженого

Солнце медленно склонялось к западному мысу, окрашивая морскую гладь в густые персиковые, сиреневые и расплавленные золотые тона. Воздух становился прозрачнее и глубже, и в нем отчетливо проступали вечерние ароматы: нагретая за день смолистая хвоя средиземноморских пиний, освежающее дыхание набегающего прибоя и пряный, сухой дух цветущего дикого розмарина, горного шалфея и лаванды.

Лука припарковал свой старый серебристый «Альфа Ромео» у подножия холма точно минута в минуту.

Он вышел из машины бодрый, подтянутый, в легкой свежей льняной сорочке. В его серых глазах горел тот особенный живой огонек, который выдавал внутреннее вдохновение, но он старательно делал вид, что это была самая обычная деловая поездка в провинциальное строительное управление.

— Я готов к восхождению, синьора художница,— весело объявил он, бережно забирая у Веры тяжелый деревянный этюдник с масляными красками, мастихинами и грунтованными картонными планшетами.— Наша четвероногая спутница уже извелась от нетерпения у калитки.

Молодая кане-корсо действительно нетерпеливо переступала стройными лапами по каменным плитам, коротко и звонко взлаивая и выразительно поглядывая на крутой подъем тропы.

Тропа Сан-Рокко начиналась сразу за последними черепичными домиками Белла-Виста. Это была древняя мощеная креуза, выложенная крупным речным булыжником и обтесанным темным сланцем еще во времена Генуэзской республики. По краям ее тянулись сложенные без единой капли раствора подпорные сухие стенки макасье, в расщелинах которых буйно цвели дикие каперсы с их бело-розовыми шелковистыми лепестками и длинными лиловыми тычинками, а также пышные кусты мирта и колючей ежевики.

— Знаешь, Вера,— негромко рассказывал Лука, шагая рядом и чутко придерживая ее за локоть на скользких сланцевых поворотах,— эти тропы закладывали бенедиктинские монахи еще в двенадцатом веке. Они рассчитывали ширину так, чтобы два груженых оливковым маслом мула могли разминуться без давки. Каждый камень подогнан вручную, поэтому вода во время осенних ливней стекает по желобам, не размывая склоны. Если беречь эти дороги, они служат тысячелетиями.

Вера шла рядом с Лукой, наслаждаясь каждым вдохом и каждым шагом.

После шумного Милана и долгих недель напряженного труда над выставочными полотнами эти простые вечерние прогулки вдвоем казались ей драгоценным даром судьбы. Она наблюдала за тем, как легко и уверенно Лука ступает по крутым камням, как бережно он несет ее этюдник, словно хрустальную вазу, и в ее душе поднималась тихая, глубокая женская благодарность.

Ева то и дело убегала вперед по тропе, скрываясь за очередным крутым изгибом скалы, затем возвращалась, шевеля чуткими ушами и шумно дыша высунутым розовым языком, на мгновение тыкалась влажным носом в ладонь Веры, проверяя, на месте ли хозяйка, и снова устремлялась в заросли можжевельника. На одном из уступов молодая собака внезапно замерла, подняв уши: на скальном карнизе стояло семейство диких серн. Кане-корсо издала один звонкий, задорный лай, сверкнув белым пятнышком на шелковистой черной груди, и с довольным видом вернулась к хозяевам.

Они остановились перевести дыхание на широкой панорамной площадке у старинного каменного креста семнадцатого века.

Отсюда открывался захватывающий дух вид. Белла-Виста лежала внизу, словно на ладони. Были видны и круглая мраморная чаша фонтана на площади Сан-Лоренцо, и терраса кафе Марты под навесом глициний, и полосатая башня маяка на далеком мысе Капо-делла-Луче, вокруг которого фиолетовыми волнами колыхались поля дикой горной лаванды.

— Ты часто бывал на этой вилле в детстве, Лука?— спросила Вера, вглядываясь в террасированные склоны.

— Бывал, когда был мальчишкой,— ответил Лука, любуясь закатным морем.— Мой дед Антонио дружил со старшим поколением Вальверде. Осенью, во время сбора урожая, на эти террасы съезжалась вся округа. Мужчины с длинными шестами бережно срезали спелые лимоны в плетеные корзины, обшитые мешковиной, чтобы не помять нежную кожицу, а женщины прямо на воздухе варили лимонный конфитюр и замачивали цедру. В воздухе стоял такой густой цитрусовый дух, что казалось, само солнце разлито по саду. А потом все затихло. Сначала ушла Грация, затем началась долгая судебная тяжба с налогами, а Флавио слишком долго искал счастья в Милане, пока не понял, что теряет свои корни.

— А что такое корни, Лука? Как ты их чувствуешь?

Он повернулся к ней, поставил этюдник на каменный парапет и мягко, уверенно привлек Веру к себе.

Его руки обняли ее за талию, и Вера всем существом почувствовала тепло его сильного, надежного тела, слыша ровный, успокаивающий стук его сердца под тонким льном рубашки.

— Корни, Вера — это нечто гораздо более глубокое, чем земля или старые каменные стены,— негромко сказал Лука, глядя прямо в ее ясные глаза.— Это знание того, куда возвращаться душой. Это земля, которая дает тебе силы стоять прямо в любой шторм, и человек, с которым ты хочешь делить каждый закат и каждый рассвет. Все остальное — слава, заказы, похвалы критиков и чужие пересуды — всего лишь преходящие декорации.

Вера опустила голову ему на грудь, зажмурившись от нахлынувшего чувства абсолютной защищенности. В этот миг все ее мелкие дневные сомнения показались такими надуманными и призрачными. Какая разница, почему он спешил в Геную? Главное было здесь — в его крепких руках, в шуме морского прибоя далеко внизу и в верном взгляде Евы, которая улеглась на нагретую солнцем плиту, положив морду на лапы и чутко охраняя их покой.

Чуть выше по склону, в тенистой расселине под нависающей скалой, журчал старинный горный источник. Вода вытекала из замшелой пасти каменного льва, высеченного неведомым скульптором еще в прошлом веке, и стекала в полукруглую чашу из серого известняка. Вокруг источника пышно разрослись изумрудные папоротники и дикая мята.

Лука подошел к чаше, ополоснул лицо и руки ледяной ключевой водой и зачерпнул полную пригоршню:

— Попробуй, Вера. Эта вода рождается в снегах Апеннин и проходит сквозь километры известняковых пластов, прежде чем выйти на свет. Старики говорят, что глоток из этого источника смывает любую печаль.

Вера наклонилась и сделала несколько глотков с его ладоней. Вода была чистой, звенящей и такой холодной, что перехватило дыхание, оставляя во рту сладковатый минеральный привкус. Ева тоже подошла к чаше, шумно полакала ледяную струю и довольно фыркнула, подняв облачко брызг.

Они поднялись еще на сотню метров вверх по серпантину.

Воздух внезапно переменился. Морской бриз словно уперся в невидимую стену, и на них пахнуло густым, терпким, пьянящим ароматом спелых лимонов, теплой смолы и цветущего чабреца.

Перед ними выросли высокие кованые ворота усадьбы «Вилла Лимоне».

Глава 4. Забытая «Вилла Лимоне» и тишина старого сада

« «Заброшенные сады не умирают — они засыпают в ожидании тех, кто снова позовет их к жизни. Под шелест лимонных крон оживают забытые сказки, а старые стены открывают свои сокровенные тайны». {brandAccent— Маруся Евина}»

Створка старинных кованых ворот скрипнула на ржавых петлях, когда Лука осторожно толкнул ее вперед.

Они шагнули на территорию виллы, и Вера невольно затаила дыхание. Это место казалось сошедшим со старинных итальянских акварелей позапрошлого века.

Крутые склоны горы были превращены трудолюбивыми руками нескольких поколений в грандиозный амфитеатр ступенчатых террас. Мощные подпорные стены из серого песчаника и сланца вздымались уступами на высоту пяти или шести человеческих ростов. Над каждым ярусом тянулись ровные ряды тяжелых балок из дикого каштана, поддерживающих сплетенные из тростника и сухой соломы навесы — пальярелли. Эти навесы защищали драгоценные цитрусовые деревья от зимних холодных трамонтан с гор и палящего полуденного зноя, создавая внизу рассеянный, изумрудно-золотой свет.

Лимонные деревья здесь были исполинскими, с толстыми узловатыми стволами, покрытыми мхом и лишайником. Ветви сгибались под тяжестью спелых плодов: крупных, продолговатых, с плотной матовой кожурой, источающих чистый, концентрированный аромат эфирного масла. Меж деревьями струился старинный каменный желоб, по которому с тихим журчанием текла хрустальная вода из неиссякаемого горного родника, наполняя воздух прохладой и влагой.

Следы запустения и нехватки рабочих рук бросались в глаза повсюду.

Некоторые каштановые балки просели и опасно накренились, каменная кладка верхней стены осыпалась, образовав широкий провал, а дорожки между ярусами заросли диким плющом, колючим чертополохом и побегами дикой ежевики.

Ева внезапно замерла, подняла изящную морду, шумно втянула воздух и негромко, настороженно тявкнула в сторону жилого дома.

Из тени арочной галереи летней кухни медленно вышел человек.

Это был пожилой мужчина лет семидесяти, высокий, сухощавый, с прямой осанкой кавалерийского офицера. Его седые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая высокий благородный лоб, изрезанный глубокими морщинами, а в ясных светло-серых глазах читалась настороженная и гордая усталость. На нем были надеты потертые синие джинсы, светлая льняная рубашка с закатанными рукавами и длинный рабочий фартук из грубой парусины. В руках он держал стальной садовый секатор и моток пенькового шпагата для подвязки ветвей.

— Добрый вечер, синьор Вальверде,— спокойно и уважительно произнес Лука, сделав шаг вперед и придержав Еву за кожаный ошейник.— Надеюсь, мы не побеспокоили вас в неурочный час.

Старик прищурился, вглядываясь в лицо гостя, и суровые морщины вокруг его глаз чуть дрогнули:

— Лука? Сын Маттео Кастелли? Сколько лет прошло... В последний раз ты бегал по этим террасам мальчишкой с ободранными коленками и таскал зеленый инжир у ручья.

— Было дело, синьор Флавио,— с доброй улыбкой отозвался Лука.— Но сегодня я пришел не за инжиром. Позвольте представить вам мою невесту — Веру Лаврову. Она художница, живет и работает здесь, в Белла-Виста.

Флавио перевел долгий, изучающий взгляд на Веру. Его глаза задержались на деревянном этюднике в руках Луки, затем на ее открытом, чутком лице.

— Художница... Значит, вас привлекли романтические руины? Должен огорчить: вилла не принимает туристов и зевак. Скоро здесь вообще ничего не останется, кроме строительных экскаваторов банка. Так что любуйтесь издалека, пока стены еще не превратились в щебень.

Вера подошла ближе. Ева тихо последовала за ней, села у ее ног и с любопытством потянула носом воздух. Хозяин сада пах землей, сухими травами и свежей лимонной цедрой. Старик медленно опустил широкую натруженную ладонь, и молодая кане-корсо, к удивлению Луки, позволила осторожно почесать себя за шелковистым ухом. Белая отметина на груди собаки привлекла взгляд старика.

— Кане-корсо... Чистокровная пьемонтская линия,— тихо заметил Флавио, и в его голосе впервые прозвучала человеческая мягкость.— Собаки всегда чувствуют правду лучше людей. Проходите к дому.

Вера расстегнула холщовую сумку, достала сверток тонкой бумаги и бережно сняла ее слой за слоем.

Фарфоровая чашка с золоченым цветком лимона вспыхнула в косых лучах заходящего солнца.

Старик застыл. Секатор в его руках бессильно опустился, пальцы дрогнули. Он смотрел на чашку так, словно перед ним предстало живое видение из далекого, безвозвратно ушедшего детства.

— Марта... отдала ее вам?— его голос сел, превратившись в хриплый, прерывистый шепот.

— Синьора Марта сказала, что эта чашка должна вернуться домой,— ответила Вера, протягивая реликвию хозяину на раскрытых ладонях.— И что человек, оставивший записку на доске историй, ждет тех, кто способен услышать тишину этого сада.

Флавио протянул сухие, узловатые пальцы, но не взял чашку, а лишь благоговейно коснулся ее прохладного края, словно боясь развеять хрупкое наваждение.

— Это последняя вещь, которую держала в руках моя бабушка Грация перед тем, как запереть двери этой кухни,— глухо произнес он, глядя на золоченый цветок на донышке.— Она ждала примирения до самого последнего вздоха. А я... я не сумел даже сохранить ее сад. Через три недели банк выставит усадьбу на принудительные торги. У меня нет денег, чтобы закрыть долг по налогам и ремонту.

— Не спешите опускать руки, синьор Вальверде,— твердо сказал Лука, подходя к ним и кладя руку на плечо Веры.— Стены сложены на века, фундамент цел, а корни этих лимонов помнят больше, чем любые судебные клерки. Мы пришли сюда с искренним сердцем. Мы хотим помочь вам отстоять виллу.