Лавандовый дом над обрывом

— Добрый день, — Якопо слегка наклонил голову, и его взгляд задержался на деревянном реставрационном ящике в руках Агаты. — Редко кто поднимается на Капо-делла-Луче до полудня. Добро пожаловать, синьора Вера.

— Здравствуйте, Якопо, — мягко отозвалась Вера, подходя ближе. — Мы пришли не с пустыми руками. Позвольте представить вам синьорину Агату Моретти. Она приехала к нам из Флоренции.

При упоминании Флоренции брови смотрителя едва заметно дрогнули. Он перевел взгляд на Агату, и в глубине его зрачков мелькнула затаенная тревога.

Агата сделала шаг вперед. Она не отвела глаз, встречая его испытующий взор спокойной и открытой улыбкой. Затем опустила руку в карман жакета и извлекла серебряный медальон на выцветшей фиолетовой шелковой ленте.

Тонкий сухой стебелек лаванды тихо качнулся на сквозняке.

Якопо замер. Мускулы на его смуглых скулах напряглись, а пальцы, привыкшие к грубой работе с корабельным канатом и стамеской, слегка дрогнули.

— Вы сняли его с доски Марты? — его голос стал тише, утратив прежнюю сухость.

— Да, — просто ответила Агата, протягивая реликвию на раскрытой ладони. — Записка звала того, кто не боится смотреть в бурю. Я реставратор станковой темперной и масляной живописи. И если в этом доме есть холст, которому требуется возвращение к жизни, я готова предложить свои руки.

Якопо смотрел на потемневшее серебро несколько долгих секунд, словно не решаясь коснуться предмета, который сам оставил у входа в кафе три часа назад. Затем медленно, кончиками пальцев, принял медальон. На мгновение его теплая, огрубевшая кожа коснулась пальцев Агаты, и по ее руке пробежала легкая, мгновенная волна тепла.

— Спасибо, — выдохнул он, и в этом коротком слове прозвучало столько невысказанного облегчения, что у Агаты сжалось сердце. — Прошу вас, садитесь. Подъем по скалам отнимает много сил. Я сварю кофе.

Он указал на массивный круглый стол из выбеленного каштана, стоявший под навесом из виноградных лоз. Отсюда открывался головокружительный вид: белые отвесные утесы, лазурный простор до самого горизонта и мерный, убаюкивающий гул прибоя в сотне метров под ногами.

Якопо скрылся в доме и вернулся через несколько минут, неся на медном подносе большую винтажную гейзерную кофеварку и три глиняные чашки ручной работы, покрытые зеленоватой глазурью.

Воздух на террасе мгновенно наполнился густым, бархатистым духом темной обжарки.

— В наших краях в утренний кофе принято добавлять пару капель домашней лимонной настойки и щепотку сушеного аниса, — негромко пояснил Якопо, разливая дымящийся напиток. — Мой дед утверждал, что это прогоняет морскую сырость из легких лучше любого аптечного бальзама.

Агата сделала глоток. Кофе был крепким, плотным, с благородной шоколадной горчинкой, которую неожиданно мягко оттеняла свежая цитрусовая нота и едва уловимое сладковатое тепло аниса. Это было не похоже на торопливый эспрессо из флорентийских баров; в этом напитке чувствовалось уважение к неспешному течению времени.

Вера, обхватив чашку обеими ладонями, оглядывала каменную кладку дома и примыкающую к нему башню маяка.

— Якопо, Лука просил передать вам, что привезет новые чертежи дренажной системы для нижних лавандовых террас завтра к вечеру, — сказала Вера. — Но посмотрите на это восточное крыло... Какая чистота линий! Эти стрельчатые арочные окна выходят строго на север. Солнце не дает здесь прямых слепящих лучей на протяжении всего дня.

Глаза Веры засияли тем особенным воодушевлением, которое охватывает истинного художника при встрече с совершенным пространством.

— Лука рассказывал мне, что ваш дед устроил там мастерскую сразу после войны, — продолжала она. — Для работы с большими полотнами это идеальное место. Там живой, рассеянный морской свет. В таком пространстве картины рождаются сами собой.

Якопо медленно перевел взгляд на запертую массивную дубовую дверь восточного крыла, увитую диким виноградом.

— Дед действительно не терпел электрического освещения, — глухо произнес он. — Он говорил, что лампы обманывают глаз, заставляя художника врать самому себе. Мастерская заперта уже почти тридцать лет. После того как... после его ухода я ни разу не распахивал эти окна.

В его словах не было упрека, только тяжесть памяти, оберегающей давнюю утрату.

Агата поставила чашку на стол и мягко, бережно нарушила повисшую паузу:

— Картины не любят темноты, синьор Риччи. Масляные краски в запертых помещениях слепнут, лак желтеет и мутнеет без дневного света. Они словно люди: если их слишком долго держать в изоляции от мира, они забывают, ради чего были созданы.

Якопо пристально посмотрел на Агату. Его темные глаза встретились с ее чистым, серым взглядом, в котором не было праздного женского любопытства, а светилось глубокое профессиональное сострадание.

Он медленно опустил руку в карман фартука и вынул тяжелый, кованый латунный ключ с затейливой бородкой.