Читать книгу Роковое завещание (Людмила Мартова) онлайн бесплатно на Bookz (3-ая страница книги)
bannerbanner
Роковое завещание
Роковое завещание
Оценить:
Роковое завещание

5

Полная версия:

Роковое завещание

Если Женя Макаров скажет, что смерть Максимовой вызвана естественными причинами, то надо будет просто придумать, как вернуть монету ее новым владельцам. Если же выяснится, что история имеет криминальную составляющую, тогда и придется признаваться во всем Макарову. Но уж никак не раньше. Придумав этот план действий, Женя полностью успокоилась и тронула машину с места.


Пожалуй, Женя даже не удивилась, когда после обеда Мила сообщила, что ее спрашивает Татьяна Гордеева.

– Слушаю вас, Татьяна Михайловна, – доброжелательно сказала Женя, как только доверительница переступила порог ее кабинета.

Выглядела Гордеева не встревоженной, а скорее нахохлившейся. Маленькая, хрупкая пожилая женщина с некогда красивым лицом, сохранившим благородство черт. Жене она нравилась, хотя обычно она остерегалась давать быстрые оценки людям. Интересно, как эта женщина переживет известие, что ее сын, возможно, убийца?

– Евгения Алексеевна, я решила сразу вам сообщить, что у нас изменилась ситуация, – объявила визитерша. – Нам недавно сообщили, что Рената скоропостижно скончалась. Это такой ужас, что просто в голове не укладывается. Она же еще совсем молодая женщина, пятидесяти нет. Саша поехал туда, а я решила отправиться к вам, потому что суда теперь, видимо, не будет.

Интересно, зачем Александр Гордеев поехал на квартиру к Максимовой? Не для того ли, чтобы найти потерянную там монету, которая теперь лежала в потайном отделении кошелька адвоката Волиной. Ведь они с матерью не были родственниками, которым предстояло теперь решать проблемы с похоронами. Более того, они должны быть врагами, потому что Максимова вдруг вознамерилась лишить их дома.

– Да, суда не будет, – согласилась Женя. – Даже если наследники Максимовой захотят претендовать на дом, они не смогут этого сделать. На момент своей смерти он ей не принадлежал, и доказать свое право на него она не успела. Юридически умерший человек теряет собственную правоспособность и дееспособность, перестав быть субъектом гражданского права. Он не может призываться к наследованию ни в каком качестве, а составленное в его пользу завещание автоматически аннулируется. Вам не о чем волноваться. Вы передайте сыну, что наш договор тоже прекращается. Внесенный задаток я, разумеется, верну.

– Что вы! – переполошилась вдруг Гордеева. – Не надо ничего возвращать. Саша этого точно не одобрит. Я совсем не за этим пришла. И не из-за того, что испугалась, что наследники Ренаты продолжат отсуживать у нас дом.

– А из-за чего вы пришли, Татьяна Михайловна? – полюбопытствовала Женя.

Признаться, этот вопрос ее действительно интересовал.

– Я и сама не знаю, – пожилая женщина понурилась. – Мне почему-то не по себе от известия о смерти Ренаты. Понимаете, я очень на нее сердилась. Никак не могла понять, почему она не пришла с нами поговорить до того, как обращаться в суд. Конечно, мы не были родственниками, но довольно неплохо общались в те пять лет, которые она провела рядом с Александром Васильевичем. Да, прошло много времени. Но это как-то по-человечески – разговаривать. Это все очень странно. Все, что происходило и продолжает происходить, очень странно. И я волнуюсь, что это может повредить Саше. Понимаете?

– Не совсем, – осторожно проговорила Женя, хотя, памятуя о монете, все прекрасно понимала.

Интересно, Гордеев уже рассказал матери, что потерял свою реликвию и при каких обстоятельствах?

– Рената умерла как-то вовремя, – поделилась Татьяна Михайловна и тут же, спохватившись, поправилась. – Это не я так считаю, это со стороны так выглядит. Если бы не эта история с завещанием и судом, то про нас с Сашей никто бы и не вспомнил. Мы не общались с Ренатой два десятка лет. Но теперь ситуация выглядит так, словно мы были заинтересованы в ее смерти. Мы – главные выгодоприобретатели, если можно так выразиться. Я не знаю, проведет ли кто-нибудь подобную параллель, но мне бы хотелось, чтобы у Саши был хороший адвокат. Наверное, для этого я к вам и пришла.

– Но я не работаю в уголовных процессах, я – адвокат по гражданским делам, – не подумав, ляпнула Женя и тут же спохватилась, но было поздно.

В глазах ее собеседницы отразился ужас.

– Евгения Алексеевна, но это же чисто гражданское дело! Рената умерла, поэтому неудивительно, что все, что с ней связано, нужно привести в порядок. Уголовные дела возбуждают тогда, когда смерть происходит не по естественным причинам. Вы что, считаете, что ее убили?

Она выглядела, как взъерошенный воробей. Жене стало ее жалко.

– Татьяна Михайловна, я ничего не знаю, – сказала она как можно мягче. – Внешне все выглядит так, словно Максимова умерла от сердечного приступа. Или, может, у нее тромб оторвался. Такое, знаете ли, тоже бывает. Вскрытие покажет. В любом случае мне кажется, что вам не стоит волноваться. И адвокат вашему сыну пока точно не нужен. Его же никто ни в чем не обвиняет. А если будет нужен, то я посоветую вам очень хорошего адвоката, моего бывшего шефа и учителя. Аркадия Ветлицкого, может, вы слышали о таком.

Гордеева покачала головой.

– Нет, мы никогда до этого не нуждались в услугах адвоката. Ни я, ни Саша.

Жене вдруг стало интересно, почему при появлении такой нужды Гордеевы обратились именно к ней. Впрочем, сейчас это было неважно.

– А скажите, ваш сын вчера вечером был дома?

Женя и сама не знала, почему у нее вдруг сорвался с языка этот вопрос. Она не собиралась вести никакое расследование, и местонахождение Александра Гордеева в момент смерти Ренаты Максимовой ее ни капельки не интересовало. Вот еще не хватало.

– Нет. Саша задержался на работе. Он часто задерживается. У него очень ответственная работа. Саша – фактически второе лицо в крупной строительной компании. «Турмалин» называется, – в голосе Гордеевой звучала неприкрытая гордость за сына.

Совпадение было любопытным. Дело в том, что компанию «Турмалин» Женя хорошо знала. Во-первых, ее владельцем был старший брат Женьки Макарова Дмитрий, которого Евгения Волина несколько раз видела на семейных торжествах. А во-вторых, один раз она сталкивалась с юристами «Турмалина» в суде. Бывший свекор тогда попросил представлять интересы его компании в деле о спорном земельном участке, и это был один из тех редких случаев, когда суд Женя проиграла.

Проиграла суд не по своей вине, она с самого начала предупреждала и свекра, и бывшего мужа о том, что дело пропащее, но они все равно настаивали, потому что, как два барана, всегда считали необходимым настаивать на своем до конца и биться лбом в стену до сотрясения мозга. Виновата она не была, но вспоминать о проигрыше не любила. «Турмалин», значит. Так и запишем.

Итак, Александр Гордеев был на работе. Или матери сказал, что был на работе. Сам же он, судя по всему, ездил домой к Ренате Максимовой, которую наутро нашли мертвой. Ездил и потерял в ее квартире свою золотую монету. Подарок деда.

– Татьяна Михайловна, вы, пожалуйста, не переживайте. Когда у вашего сына появится время, пусть он придет в мой офис, чтобы мы официально расторгли наше соглашение. Предоплату я все-таки верну, потому что работать по вашему делу не начала. И если вдруг понадобится помощь Ветлицкого, то звоните. Мой телефон есть в документах, которые мы подписали.

Кажется, ей удалось успокоить Гордееву.

Оставшись одна, Женя погрузилась в свои дела, которые никогда не откладывала на потом. Однако некая мысль не давала ей покоя, заставляя все время отвлекаться. Ей ужасно хотелось узнать, сколько может стоить монета 1908 года.

«Ты найдешь эту информацию позднее, – строго сказала она сама себе. – А пока работай. У тебя скоро два процесса, за которые ты отвечаешь». Что-что, а держать себя в руках Евгения Волина умела. Прогнав непрошеные мысли прочь, решительно доделала все свои дела, надиктовала Миле задания на завтра, позвонила Кристинке с вопросом, что приготовить на ужин, после работы заехала в магазин за продуктами, дома, переодевшись в теплый домашний костюм, встала к плите и только после ужина, помыв посуду и поговорив с дочерью о том, как прошел день, позволила себе сесть на диван, открыть поисковик Интернета и вбить интересующий ее запрос.

Спустя пару минут вопрос, мучивший ее со вчерашнего дня, получил ответ. Монеты в двадцать пять рублей золотом, или в два с половиной империала, отчеканили в 1908 году на Санкт-Петербургском монетном дворе. На их аверсе был изображен правый профильный портрет Николая Второго, на реверсе двухглавый орел – герб Российской Федерации. Монета относилась к числу донативных, то есть выпускалась не для регулярного обращения и средства оплаты, а в качестве памятного подарка.

Ну, да. Рассказывая о подарке деда, Гордеев упомянул, что эти монеты Николай Второй раздаривал своим приближенным, приглашенным на празднование его дня рождения. Как выяснила Женя, разновидности у двух с половиной империалов, которые она достала из кошелька и сейчас держала в ладони, отсутствовали. И на аукционах продать подобную монету даже в не очень хорошем состоянии возможно за сумму в два миллиона рублей. Неплохо для амулета, который носишь с собой на удачу.

Потеря подобной штуки могла всерьез расстроить даже без дополнительного огорчения, вызванного тем, что ты потерял монету у трупа. Интересно, хватился ее уже Гордеев или нет. Наверное, хватился, раз имеет привычку постоянно крутить ее в руках.

То обстоятельство, что она прихватила с собой вещицу, стоящую два миллиона, Женю смущало. Она никогда не брала чужое и обладала повышенной честностью, которую бывший муж называл патологической. Женя честность к патологии не относила. Сейчас ей было крайне неуютно, и внутренняя неудовлетворенность усиливалась еще и от того, что она понятия не имела, что ей теперь делать. Как сказать Жене Макарову, что она прихватила в квартире Максимовой два миллиона?

Что-то придумать Женя не успела, потому что ей позвонил тот самый Макаров, о котором она сейчас думала.

– Привет, подруга моей жены, – поприветствовал он Женю.

Голос его звучал невесело, из чего она сделала вывод, что новости он намерен сообщить нерадостные.

– Привет, Жень, – не менее уныло ответила она. – Что-то выяснилось?

– Ага. Выяснилось. Премного тебе благодарен за новое уголовное дело в моей богатой биографии. В общем, найденную тобой даму кто-то умело довел до сердечного приступа.

– Ты хочешь сказать, что она так сильно расстроилась, что умерла?

– Нет, я хочу сказать, что кто-то дал ей довольно сильную дозу препарата, вызывающего аритмию и остановку сердца, – мрачно сообщил Макаров. – Установить, что именно ей дали или ввели, невозможно. Какой-то сердечный гликозид. Они довольно быстро разрушаются в крови, а при осмотре квартиры никаких следов лекарств мы не обнаружили. И посуда вся чистая. И вообще только очень опытный патологоанатом, точно знающий, что именно нужно искать при вскрытии, смог бы отличить индуцированный инфаркт от обыкновенного. К счастью, наш Фадеев – именно таков. Так что какие-то остаточные следы нашел и выдал заключение, что смерть произошла не от естественных причин, а в результате отравления. Вот так-то.

– И что теперь будет?

– Следствие будет. Надо выяснить, кому же это так сильно помешала гражданка Максимова Рената Николаевна, что ее лишили жизни столь изощренным способом. Жень, я чего звоню-то. Ты завтра подъезжай в управление, оформим твои показания под протокол. Сама понимаешь, теперь все серьезно. У тебя завтра как со временем?

– Нормально. Я с утра в суд, но это ненадолго, часа на два. Потом заеду. Около полудня. Устроит?

– Вполне, – заверил ее Макаров. – Ладно, бывай. Пойду вызывать на беседу твоего доверителя. Как раз успею с утречка с ним поговорить. Тоже под протокол, разумеется.

Они попрощались, Женя нажала кнопку отбоя на телефоне и задумчиво уставилась в одну точку. Она и сама не знала, что ею двигало, но через минуту уже решительно набирала номер своей помощницы.

– Мила, найди мне номер телефона Александра Гордеева, – наказала она ей.

То, что на часах было почти девять вечера, ее нимало не беспокоило. Помощница скинула номер минут через пять. Именно столько времени ей понадобилось, чтобы удаленно залезть в базу данных клиентов, которую она вела. Еще через минуту Женя набирала искомую комбинацию из одиннадцати цифр.

– Слушаю, – услышала она спокойный мужской голос в трубке и на мгновение замерла, не очень понимая, что говорить.

Впрочем, никогда Женя не пасовала в сложной ситуации. И эта не была исключением.

– Добрый вечер, Александр Петрович, – сказала она твердо. – Это Евгения Волина. Мне нужно с вами встретиться и поговорить.

* * *

Январь в этом году выдался морозным. С самых первых новогодних дней за окном трещал, переливался, хрустел под ногами снег, а градусник упрямо показывал отметку в минус тридцать градусов с хвостиком. Иногда «хвостик» подбирался к минус сорока.

Дома было тепло, благодаря хорошей системе отопления, да и камин выручал. Ведь нет ничего лучше, чем слышать, как треск дров в камине перекликается с трескучим морозом за окном, смотреть на узоры на стекле и пить сваренный мамой горячий глинтвейн.

В детстве маленький Саша любил дышать на морозное стекло, глядя, как под его дыханием тают мохнатые лапы инея, а стекло покрывается капельками, вскоре испаряющимися навсегда. На их месте открывалось небольшое отверстие, как портал в иной мир, через который можно увидеть улицу со спешащими куда-то закутанными людьми.

В Излуках из окон был виден только пустынный двор, огражденный высоким забором. Чужие здесь не ходили, да и свои бывали нечасто. У всех своя жизнь, свои праздничные хлопоты, свои семьи, большие и дружные. Дружным семьям Александр Гордеев завидовал.

На Рождество их с мамой позвал в гости его шеф. Дмитрий Макаров жил здесь же, в Излуках. Дом у него был современный, построенный модным архитектором Савелием Гранатовым. Он так сильно отличался от остальной застройки, что в старой части Излук, что в новой, коттеджной, что на него ходили смотреть.

У Гордеевых дом был самый что ни на есть традиционный. Добротное кирпичное здание в два этажа, просторное, удобное, но без изысков. Строил его дед еще тридцать лет назад, когда о том, чтобы нанять архитектора, никто даже и не задумывался. Дом был основательным, как и сам дед. И, пожалуй, в этом и крылось главное его достоинство.

По деду Саша скучал. Он никогда бы в этом не признался, но иногда даже разговаривал с Александром Гордеевым-старшим, когда был уверен, что мама не слышит. Именно по деду он привык сверять свой жизненный компас. Дед всегда знал, чего хочет, и шел к своей цели прямо, жестко, не признавая ни сантиментов, ни компромиссов, не зная сомнений и не испытывая жалости. Гордеев-младший так не мог.

Ему была присуща сентиментальность, и жалость тоже, и этих качеств он немного стыдился, стараясь спрятать поглубже. От этого многие считали его бесчувственным. Особенно женщины. С ними ему не везло. Когда-то давно, еще в детстве, сложился в его голове идеал жены. В качестве эталона, конечно, служила мама. У них с отцом было какое-то удивительное единение, когда один чувствует второго даже на расстоянии, совпадая в любых мелочах.

Мама неизменно смотрела на папу с обожанием, никогда не перечила, не повышала голос. Дома всегда было чисто, уютно и вкусно пахло домашней едой и выпечкой. При этом мама работала на полную ставку участкового врача-терапевта, и по вызовам ходила, и на приеме задерживалась, и в то же время всегда умудрялась встречать папу горячим ужином, после которого обязательно следовал ежевечерний чай. Пить его полагалось всей семьей.

К чаю на стол ставилось варенье: клубничное, абрикосовое, вишневое, брусничное, сваренное, разумеется, мамой. А еще ватрушки с творогом или витушки, посыпанные сахаром, или пирожки с маком, маленькие, на один укус. Сколько Саша себя помнил, мама всегда смеялась, а папа смотрел на нее с ласковой любовью. И никому даже в голову не могло прийти, что Петр Гордеев может вдруг увлечься какой-то другой женщиной, оставить семью, которая была смыслом его существования.

Может быть, именно поэтому единственная ссора отца с дедом, произошедшая на памяти Саши, была связана с тем, что дед поменял Галину Серафимовну на Ренату, молодую вертихвостку с упругой попой и высокой грудью. Петр Гордеев счел это предательством. А Александр Гордеев-старший так и не смог объяснить, что на старости лет просто влюбился.

– Ты с Галиной прожил двенадцать лет. Она из-за тебя свою жизнь не устроила, – горячился отец.

Саша тогда нечаянно подслушал их разговор. Понимал, что поступает нехорошо, но уйти не смог. Очень уж интересно было.

– Что значит «из-за меня»? Мы сошлись, ей было тридцать восемь. Если она до такого возраста замуж не вышла, то не я был в этом виноват. Ну да, жили мы вместе, и что? Я ее не любил никогда. Старался полюбить и не смог. Что ж мне теперь до самой смерти этот грех искупать? Мне, может, не так долго и осталось. Имею я право провести это время рядом с женщиной, в которую влюбился? Как, по-твоему?

– В кого ты влюбился? В эту малолетнюю шалаву, которой нужны только твои деньги? Папа, над тобой же люди смеются. Тебе скоро шестьдесят, а ты всерьез считаешь, что тебя может полюбить двадцатидвухлетняя девица с четвертым размером груди?

– А мне достаточно того, что я ее люблю, – сообщил дед. – И не оскорбляй Ренату, если не хочешь со мной поссориться. Я только в ее присутствии себя живым ощущаю, это ты можешь понять?

– Что? Возрастные проблемы? – усмехнулся отец зло. – Только на молодую встает? Хочешь продлить период сексуальной активности? Пятидесятилетняя Галина уже не возбуждает?

– Пошел вон, – коротко велел дед, и отец вышел из комнаты, громко хлопнув дверью и не заметив подслушивающего сына.

Кто из них был прав, так и осталось непонятно. Рената, надо признать, относилась к деду хорошо, и он рядом с ней расцвел, словно скинув с десяток лет. Галина Серафимовна, оставшись одна, наоборот, сильно сдала. Прямо на глазах из цветущей пятидесятилетней женщины превратилась чуть ли не в старушку. Деда она действительно сильно любила.

На его шестидесятилетний юбилей ее позвали, но она не пошла – не хотела смотреть на счастливую и красивую соперницу. Из колхоза уволилась, найдя другую работу. Сашины родители очень ее поддерживали, сохранив общение. Тайной от Гордеева-старшего это не было. Он не одобрял, но и не возражал, просто не комментировал.

Через год погиб отец. Разбился в автомобильной катастрофе. Саша тогда вытаскивал из ямы отчаяния маму. Все время был рядом, грел чай, готовил какую-то еду, потому что впервые в жизни в доме ее не было совсем. Каждый день к ним приходила Галина Серафимовна, заставляла маму встать с кровати, на которой та лежала, повернувшись лицом к стене. Мыла полы, пекла ватрушки, отправляла Сашу в магазин, выдавая деньги и список продуктов.

Дед спасался Ренатой, которая, как ни странно, тоже проявила себя вполне человечной и надежной. Пожалуй, именно в те черные дни Саша понял, что, в принципе, она неплохая девка, устроившая свою жизнь в соответствии со своими представлениями о счастье и комфорте, но не стервозная и не злая.

Пожалуй, после отцовой смерти они с мамой и стали больше общаться с дедом и его новой спутницей жизни. Ездили в Излуки в гости, поздравляли с праздниками, приглашали к себе. Они признали Ренату, а Галина Серафимовна после этого отступила куда-то в тень. Нет, они по-прежнему периодически созванивались и даже виделись, но уже без былого тепла, словно женщина так и не смогла им простить общения с Ренатой. Сочла очередным предательством.

Саша привык видеть в ней бабушку, которой у него не было. Но в четырнадцать лет уже не так сильно нуждаешься в бабушке, поэтому постепенное сокращение ее присутствия в своей жизни он воспринял как само собой разумеющееся. Так и жили, пока не умер дед. И вот его степенной надежности Саше до сих пор не хватало.

Он так и не женился, потому что не смог найти женщину, которую бы любил так же, как отец любил маму. Женщину, которая так же полюбила бы его. Он не хотел повторить ошибку деда, который двенадцать лет прожил с нелюбимой, а потом оскорбил ее, потому что наконец влюбился.

Он боялся влюбить в себя какую-нибудь «Галину Серафимовну» и дать ей призрачную надежду, а потом отобрать. Он страшился полюбить «Ренату», красивую, полную внутреннего огня, но недалекую и ментально чужую. Александр Гордеев хотел получить все или ничего. Все не выходило. Поэтому он довольствовался ничем.

Краткосрочные романы у него, конечно, случались. Он был вполне земным мужчиной с присущими этому подвиду плотскими желаниями. Вот только все его дамы проходили через постель, не затрагивая сердца и души, и допускались, как это называла мама, «до пуговицы» на рубашке, не глубже.

Александр дарил им подарки, возил на выходные в загородные отели или даже на отдых в Турцию или Дубай, но ничего не обещал и обрывал любые разговоры о совместном будущем. Он был честен и конкретен. Те, кого это не устраивало, уходили сами. Тех, кто, несмотря ни на что, начинал жить бесплодными надеждами, он ликвидировал решительно и бесповоротно до того, как это превращалось в трагедию.

В последнее время для того, чтобы минимизировать трагедии, он в основном заводил романы с замужними женщинами, для которых был чем-то сродни интересному приключению. Его любовницы, заинтересованные в сохранении их отношений в тайне, ни на что, кроме хорошего секса и подарков, не претендовали, а Александра это вполне устраивало.

Вот только проводить зимние праздники в пустынном доме год от года становились отчего-то все тяжелее. Хотелось гомона голосов, в том числе обязательно детских, как это бывало у Дмитрия Макарова. Там так же трещал огонь в камине, и пахло жареным мясом и другими вкусностями, но при этом что-то басил четырнадцатилетний Митька, бегала туда-сюда, топая босыми ногами, двухлетняя дочка Катюшка, от которой у Макарова, кажется, плавились мозги, звонко лаял степенный пес Помпон, выпрашивая кусочек мяса. Все это счастье так не походило на собственную гордеевскую жизнь, что ему вдруг впервые за долгое время захотелось заплакать. Впервые со дня смерти деда, если быть совсем точным.


Новогодние праздники канули в прошлое вместе с морозами, начались трудовые будни, полные конкретных и вполне понятных задач, навалились неприятности, связанные с невесть откуда взявшимся дедовым завещанием и поданным Ренатой иском в суд, а Александр так и не мог избавиться от невесть откуда взявшейся острой тоски, навалившейся на него в макаровском доме и не отпустившей до сих пор. Соседствовать с этой тоской, мутной и вязкой, словно клейстер, ему было неуютно.

Больше всего Александр боялся, что про эту тоску узнает мама. Она расстроится. Для нее же нет ничего важнее сына, его дел, здоровья, душевного благополучия, и его сознательное одиночество она, в отличие от самого Гордеева, воспринимала как трагедию и очень переживала из-за отсутствия внуков, хотя и не позволяла себе ранить его чувства, высказывая свои пожелания, мечты и надежды.

Мама давно уже оставила всякую надежду с кем-нибудь его познакомить. В первое время, пока она еще работала, в доме то и дело появлялись какие-то молодые докторицы и медсестры, которых она приглашала с явным прицелом в будущие невестки. С парочкой из них Саша даже пару раз неплохо провел время, но через нарисованную им самим незримую черту не перешел.

После того как он ясно дал понять, что возможное вмешательство в свою личную жизнь считает неприемлемым, мама сдалась и больше в дом никого не приводила, признав право сына строить жизнь по своим собственным лекалам. Два года назад, когда пандемия пошла на спад, он настоял, чтобы мама все-таки вышла на пенсию.

В самый разгар коварной болезни она наотрез отказывалась покидать «поле боя», врачей и так не хватало. Сама она перенесла ковид два раза. В первый – довольно легко, а во второй – тяжело, с осложнениями в виде перикардита. И когда поправилась, приняла увольнение как неизбежное, полностью сосредоточившись на доме, хозяйстве и цветнике, который долгое время был ее мечтой и который она наконец разбила.

Мама теперь жила в полном согласии с собой. Ее спокойствие нарушил только Ренатин иск и призрачная возможность потерять дом, к которому она привыкла, а главное – сад и цветник, без которых теперь не мыслила своего существования. Расстраивать ее еще и своим внезапно взявшимся невесть откуда душевным смятением Александр не хотел.

Машинально выполняя рабочие дела, которых в связи с новым объектом на месте Красных казарм теперь оказалось так много, что они вполне могли погрести под собой Александра Гордеева вместе со всеми его душевными метаниями, он нет-нет, да и прислушивался к поселившейся внутри тупой боли, вызванной неудовлетворением от жизни. Странно, он так много сил положил на то, чтобы быть полностью довольным, что внутренняя тоска была, как минимум, нечестной.

bannerbanner