скачать книгу бесплатно
Арсений прошел в комнату, осторожно присел на диван и, обхватив голову руками, замер, прислушиваясь и к себе…
Долгий-долгий день подошел к концу. Вечерний сумрак, щедро перемешавший синий с серым, давно взял в плен уставший город. Тишина, вечная спутница ночи, ласково обняла уснувшие дома. Призрачное безмолвие медленно, но настойчиво вступало в свои законные права. Тишина завораживала и умиротворяла…
Арсений, совершенно обессиленный, упал на прохладную подушку… Впервые за последние дни он спал, как ребенок, безмятежно и счастливо улыбаясь во сне.
Глава 10
Часы пробили восемь. Лидия Васильевна посмотрела на стрелки, замершие в положенном месте, и удовлетворенно улыбнулась. Она очень любила эти старинные часы с боем, доставшиеся ей от бабки с дедом. Они напоминали о далеком-далеком детстве. Она так отчетливо помнила все из ранней поры ее жизни, что иногда даже представляла, что чувствует запах домашних вещей, ощущает покрытие стен и полов, тепло или прохладу окружающих предметов.
Лидия Васильевна, прихрамывая, прошла по комнате, открыла старинный комод, достала еще бабушкин, видавший виды, саквояж и присела в глубокое кожаное кресло.
Она долго молчала. То ли чего-то ждала, то ли что-то вспоминала, то ли просто набиралась смелости. А потом, щелкнув замком, раскрыла саквояж, извлекла из его глубин несколько детских вещей. Грустно улыбнувшись, развернула первую из них и положила себе на колени.
Замерев, женщина глядела и глядела на кружевную распашонку, боясь пошевелиться. Затем, вздохнув, погладила ее морщинистой рукой, прижала к лицу и застыла, погрузившись в тяжкие думы.
– Жизнь… – горестно пробормотала она. – Сколько глупостей, сколько ошибок! Трагических, глупых, никчемных… И ничего не вернуть, ничего!
Она отложила распашонку, взяла другие вещи. Чепчик, отороченный белым кружевом, пожелтевшим от времени, ползунки бледно-голубого цвета и маленькое атласное покрывальце, больше напоминающее по размеру обычную пеленку…
Лидия Васильевна время от времени прикрывала глаза, тяжко вздыхала. Нелегко ей давались эти свидания с прошлым…
Сентябрьские вечера коротки. Серые питерские сумерки подбирались властно, крепко обнимали дома, набережные и проспекты. С Невы дул пронзительный ветер, привычный для местных жителей и невыносимый для приезжих.
Входная дверь чуть скрипнула, открываясь, потом захлопнулась, и в комнату вошел высокий широкоплечий мужчина лет сорока. Протянул руку, нажал на кнопку выключателя. Поморщился от вспыхнувшего яркого света и удивленно глянул на Лидию Васильевну.
– Мама, опять в темноте сидишь? – он подошел, чмокнул ее в щеку. – С тобой все в порядке?
– Не начинай. Все хорошо, – Лидия Васильевна ласково потрепала сына по плечу.
– Точно? – мужчина внимательно всмотрелся в ее лицо. – Ты бледная, синяки под глазами. Ничего не болит?
– Перестань, – она досадливо отмахнулась. – Я не умру раньше времени, не тревожься. А когда придет время – умру, и ничего тут не поделаешь. Никто не знает, когда это время наступит. Так что успокойся – живу пока живется, пока мои часы не остановятся.
– Мама, опять ты в какую-то философию ударилась, – он кивнул на детские вещи у нее на коленях. – Вот зачем ты опять эти вещи достала? Нравится тебе себя мучить?
– Что ты, сынок… Какое же это мучение? Это милость божия, что прошлое свое я еще не забыла. Это во-первых. А во-вторых, если кому-то и рассказать, как я прожила свою жизнь, никто не поверит. Никто! Скажут – врет бабка. Такого, мол, не бывает. Понимаешь? Слишком уж невероятна моя история. Вот так, милый. То, что мы с тобой оба знаем, на хороший детектив потянет. А это просто жизнь. Моя жизнь, будь она неладна… – Вздохнув, она медленно встала с кресла, собрала вещи, убрала их в саквояж. – Да не стой ты истуканом. Все хорошо. Сказала же: если соберусь умирать, тебе первому позвоню, не волнуйся. Пойдем на кухню. Расскажешь, как в Москву съездил. У нас сегодня борщ. И есть котлеты холодные, разогреть?
– Ого! Все, что я люблю, – Сергей радостно потер ладони. – Давай и борщ, и котлеты подогревай, и хлеба побольше.
Лидия Васильевна расплылась в доброй улыбке.
– Ах, ты мой голодушник! Что ж тебя в Москве не кормили?
– Мам, ну, конечно, я ел. Вопрос – как ел? Это другое дело. Ресторанную еду я не люблю, ты знаешь, а домой никто, к сожалению, не приглашал. В Москве у меня близких друзей нет, а компаньоны, так уж водится, домой не зовут. Так что целая неделя в Москве оказалась настоящим испытанием: без тебя, без Галины, без ее котлет и борщей мне плохо…
Он захохотал, откинув голову назад, а она, обняв его за плечи, ласково хлопнула ладошкой по лбу.
– Ах ты, подлиза! Ну, ладно, ешь скорее, а то от голода язык проглотишь!
Они жили с сыном душа в душу. Сергей вырос заботливым, умным и серьезным человеком. Мать свою обожал. А она, очень его любя, все тревожилась, что такой хороший человек без семьи. Ей, прожившей нелегкую жизнь, очень хотелось для сына простого человеческого счастья.
Лидия, как и любая мать, мечтала о внуках, о заботливой невестке, о семейных обедах, о веселых общих праздниках. Ей хотелось повторения, которое возможно в детях, но чаще всего даруется нам внуками…
Но годы неумолимо бежали, а Сергей все оставался один. То учился в институте, то служил в армии, то создавал свою компанию, то развивал бизнес. Ему всегда не хватало времени, не оставалось сил, руки не доходили…
Мать откровенно нервничала. Сын не молодел и порой жаловался то на боль в спине, то на желудок… Лидия тревожилась, ходила в церковь, молилась у иконы Пресвятой Богородицы, просила за сына, иногда плакала и все чаще заводила разговоры о детях… Однако Сергей разговоры эти решительно пресекал, отшучивался: «Какие мои годы, мамочка? Успеется».
Мать на время отступала, особо не давила, гасила в себе невеселые мысли, но, чувствуя, что слабеет, опять и опять возвращалась к прежним разговорам.
Женский пол Сергея любил. Еще в институте девушки водили хороводы вокруг него. Он, как ни странно, дружил со всеми сразу и никого конкретно не выделял. Правда, случилась в его жизни однажды влюбленность. Сергей тогда реально проводил много времени с девушкой по имени Мила. Затаив дыхание, Лидия терпеливо ждала продолжения затянувшегося романа, но он вдруг нелепо оборвался, оставив у матери привкус горечи и глубокого сожаления.
Сергей на объяснения не шел, отмахивался от назойливости волнующейся Лидии.
– Перестань, мама. Дались тебе эти девчонки. Вот как найду такую, как ты, сразу женюсь.
– Глупый, – качала головой мать. – Не нужна тебе такая, как я. Я столько раз оступалась… Ты светлый, добрый человек, тебе и жену такую же нужно. А девочек чудесных очень много, ты просто их не разглядел еще.
– Не нравится мне никто. Некого любить, – гнул свое Сергей.
– Как же некого, сынок? Столько прекрасных женщин вокруг…
– Да, – досадливо кивал он. – Они-то, конечно, прекрасные, да я, видно, толстошкурый. Меня красота их не трогает. Не волнуйся, я настоящую любовь сразу узнаю. И обещаю: ни за что не пропущу!
– Ах, ты болтун, – она, смеясь, качала головой. – Вот умру, и не увижу тебя счастливым. Ты уж поторопись, пожалуйста.
Покормив уставшего сына, Лидия Васильевна ушла в гостиную, взяла книгу и, открыв ее на заложенной странице, погрузилась в чтение. Однако вскоре пришел Сергей, присел на диван напротив.
– Как ты здесь без меня жила?
– Как? По-стариковски… – она отложила книгу. – Не волнуйся. Давление не поднималось. Нога пока ходит, косточка болит, правда. Галина вздохнуть не дает, каждый день контролирует. Таблетки добросовестно принимаю.
– Ого, – он удовлетворенно кивнул, – полный отчет. Ну, хорошо. Я этот месяц здесь, никуда не поеду. Будем с тобой по вечерам гулять, пока сильно не похолодало.
– Будем, если ноги позволят, – послушно кивнула мать.
– Болят? – Сергей нахмурился.
– Не то что болят, просто не ходят. Я уж и так, и эдак… И мази, и таблетки, и настойки… Толку никакого. Просто отказываются служить, как и весь мой организм.
– Мам, тебе только семьдесят три, – Сергей вздохнул. – Всего семьдесят три! Не время горевать, еще все впереди.
– Конечно, – она усмехнулась. – Но, как говорится, и рада бы в рай, да грехи не пускают.
Сергей, поболтав с матерью, отправился спать. Лидия Васильевна, незаметно перекрестив его в спину, откинулась на спинку кресла. Она любила эти ночные часы одинокого бодрствования. Вспоминала, анализировала, проживала заново, иногда мечтала. Благодарила, проклинала, горевала и радовалась…
Человеческая натура – странная штука, ей всегда всего мало. Или, наоборот, слишком много. Это уже от человека зависит. Теперь, в свои семьдесят три, она ничего уже, конечно, не могла изменить, но душа ее, не подвластная времени, все возвращалась в былое, все трепетала и тревожилась, словно могла что-то переиначить, обновить, исправить.
Так бывает. Забывая о возрасте, мы вдруг мечтаем о невозможном, летаем во сне и стремимся к совершенству. И хотим перелицевать то, что перекроить, к сожалению, уже невозможно…
Глава 11
Лида родилась в Ленинграде. Нынешний Петербург, бывший когда-то Петроградом и Ленинградом, стал ей и колыбелью, и школой, и судьей. Лидия любила этот удивительный город, который, словно живой организм, так прирос к ней, что она жизни своей не представляла без него, полного загадок, тайн и трагедий прошлого.
Бабушка, потомственная дворянка, происхождение свое скрывала, говорить об этом близким запрещала, но единственную обожаемую внучку воспитывала строго, в полном соответствии с правилами Пансиона благородных девиц, который сама когда-то закончила. Лидочке следовало с утра умываться прохладной водой, кушать не торопясь, используя вилку и нож, изучать два языка с детства, заниматься музицированием и вышиванием. Внучке не позволялось сутулиться, шаркать ногами, возбранялась громкая торопливая речь и легкомысленный смех.
Девчушка, удивительно похожая на мать внешне, характером больше напоминала бабушку.
Мама так и говорила, держась за сердце:
– Боже, мне и одной своенравной родственницы хватало, так нет же, бог послал еще одну такую же!
Бабушка, слыша эти стенания, только поджимала губы и отворачивалась, пряча в уголках глаз счастливую улыбку.
Лидочка родилась мечтательницей. Это не осложняло ее жизнь, но толкало на постоянные приключения. Чего она только ни желала, о чем только ни грезила по ночам! В детстве мечтала об огромной кукле, непременно умеющей ходить, о волшебном калейдоскопе, переносящем в мир иллюзий, о божьей коровке, добровольно поселившейся на их веранде…
С возрастом мечты менялись, но их не становилось меньше.
Лида мечтала о жарком лете зимой, о тающих во рту сладких дынях, о сводящей скулы кисло-сладкой клюкве. Ей то хотелось купить большую зеленую сумку, то научиться парить над озером, как птица, то, не морщась, жевать толстокожий кислющий лимон… В августе ей срочно требовалось поймать падающую звезду, в сентябре – обязательно перекрасить волосы в розовый цвет, а в декабре – подстричься налысо.
Сначала Лидия решила стать учителем, затем поваром, потом астрономом. Она то отчаянно желала приобрести толстый свитер ручной вязки и длинные тонкие сережки, то порывалась пройти босиком по первому снегу, то страдала оттого, что у нее слишком тонкие щиколотки. Лидочка открыто заявляла о своих желаниях, приводя в смущение родных и близких. Мама, отчаявшись выполнить все ее грезы, только разводила руками, отец, сердясь, крутил пальцем у виска, и лишь бабушка, ласково усмехалась.
– Оставьте ее в покое, – говорила бабуля, – пусть мечтает. Во-первых, это заставит ее стремиться осуществить свои желания, а во-вторых, просто сделает нашу жизнь ярче.
Отца Лидочка видела нечасто. Он, большой начальник в городской администрации, приезжал домой поздно, уезжал рано, с дочерью почти не общался, да и с мамой редко беседовал по душам. У него, как и у всех коммунистов той поры, на уме было только беззаветное служении партии. Отец стремился оправдать доверие товарищей и не подвести больших начальников. Подрастающей девочке даже казалось иногда, что мама вообще по ошибке вышла замуж за отца, уж слишком разными они казались людьми.
Отец – карьерист до кончиков ногтей, всерьез считал, что большая квартира в центре города, спецпайки, государственная дача и персональная машина – достаточное вложение в семейное счастье. Он искренне не понимал претензий жены, которая вечно жаловалась на отсутствие внимания, нежности и ласки.
Отношения между родителями совсем расклеились, когда Лидочка достигла совершеннолетия, но развестись они не могли, потому что это сразу бы сказалось на блестящей карьере отца. Партия разводы не поощряла, считала семью ячейкой общества и требовала сохранения, пусть и внешнего, приличия.
Лидочка, почти не общаясь с отцом, не сильно горевала по этому поводу. Привыкла к его равнодушному присутствию, безразличному молчанию и спокойному безучастию. Зато потеря бабушки стала для нее страшной, невосполнимой утратой: она рыдала на похоронах так, что матери пришлось вызывать «скорую помощь», чтобы как-то успокоить дочь.