
Полная версия:
Обещанная духу Зимы
Смотрит на меня – и в глазах промелькивает что-то, чего я никак не пойму.
Бабы подталкивают меня к выходу. Агафья появляется из глубины избы, приближается и кладет мне руки на плечи.
– Иди, – говорит она тихо. – Не бойся.
Девчонка визжит от восторга:
– Вот бы мне так покататься!
Выхожу на крыльцо, оглядываюсь. В душу закрадывается подозрение: точно ли мне ничего не угрожавет?
– А если Морозко меня не увидит сегодня? – спрашиваю у Агафьи.
– Тогда еще холоднее станет.
– Не может он зимой без хозяюшки, – доносится из-за спин женщин.
Разворачиваюсь к выходу.
Во дворе сани – вижу я, распахнув дверь. Они красивые – резные, вычищенные до блеска. Внутри лежат белые, пушистые волчьи шкуры. Рядом нетерпеливо бьют копытами лошади в украшенной колокольчиками сбруе. Иван стоит около них, поглядывая на меня с тревогой.
– Все молодые катаются, – говорит он, не глядя на меня. – Таков обычай. С ветерком поедем.
Он не врет, я чувствую это, но и всю правду не договаривает.
Подхожу к саням. Иван подает мне руку, и я забираюсь внутрь, он помогает укутаться в шкуры.
Бабы машут руками. Кричат что-то, смеются.
Иван садится рядом, щелкает вожжами. Лошади срываются с места и сани легко, почти бесшумно трогаются.
Оборачиваюсь.
Агафья стоит у порога. Смотрит нам вслед, но не на меня, а вдаль – туда, где начинается лес.
Глава 3. Битва с навью
Сани летят по снегу все быстрее и быстрее. Лошади несутся, колокольчики звенят, снег скрипит под полозьями. Ветер бьет в лицо, щиплет щеки. Я кутаюсь в шкуры, смотрю по сторонам.
Деревня позади. Река все дальше. Вокруг густой, темный лес, кажущийся бескрайним. Деревья стоят, засыпанные снегом, похожие на великанов в белых шубах.
Оглядываюсь на Ивана. Он сидит прямо и напряженно смотрит вперед.
– Куда мы едем? – спрашиваю я.
– Кататься, – отвечает коротко.
– Далеко?
– Нет.
Молчание.
Пытаюсь заговорить снова:
– А… а кто вами правит? Где он живет?
– Берендей. В столице, – отвечает Иван, не поворачивая головы.
– А где столица?
– За лесами. За реками.
– Далеко?
– Далеко.
Смотрю на его профиль: молодой, симпатичный парень. И вдруг меня осеняет.
– А ты, – говорю я медленно, – часом не Иван-дурак будешь?
Он поворачивается ко мне. Смотрит долго, внимательно.
– Вдовьим сыном меня кличут, – произносит наконец.
Что-то внутри переворачивается. Вдовий сын. Я в сказке. По-настоящему. Переваливаюсь вперед, ближе к Ивану, и выдыхаю:
– А сивку-бурку ты не ловил? Царевну замуж звать не собираешься?
Эта мысль вдруг кажется мне невероятно смешной.
Иван хмурится:
– Чего?
Смотрю на него – и замечаю правильные черты, добрые глаза. Ну конечно! Иван ведь в русских сказках положительный персонаж.
– А поля-то пшеничные у вас никто не вытаптывал? – спрашиваю я, и голос дрожит от сдерживаемого смеха.
Иван хмурится сильнее, но в глазах блестит любопытный огонек.
– Почем знаешь? – вдруг выдает он.
Хлопаю его по плечу:
– Конь это волшебный! – Откидываюсь назад. – Ночью в колосьях спрячься и жди – увидишь его.
– Тпр-р-ру! – Иван резко останавливает лошадей.
Сани встают. Оглядываюсь: мы посреди леса, вокруг только деревья и тишина. Охапка снега шумно падает с ветки на землю. Вздрагиваю.
За стволами мне чудятся силуэты. Волки?
– Поехали! – говорю я быстро, положив руку Ивану на плечо.
Но он не шевелится. Смотрит прямо перед собой.
– Не могу, красавица, – бормочет он.
– Что?! – Перевешиваюсь к нему, хватаю за рукав.
– Агафья говорит, Морозкина ты невеста.
Отшатываюсь.
Невеста! Обряд. Белая рубаха. Подарки. Красная лента в косе.
Меня готовили как невесту!
– Если привезу тебя назад, за околицу прогонят, – продолжает Иван, глядя на снег. Он выглядит смущенным, виноватым. – Сорока тебе на плечо села. А это его знак.
Дышу часто, прерывисто. Сердце колотится.
– Вань, – говорю я, хватаясь за последний шанс, – давай я тебя научу, как волшебного коня поймать! Как на Берендеевой дочери жениться! Хочешь? Я все сказки про вас в детстве читала! Знаю, что надо сделать!
Но Иван непреклонен. Он сжимает вожжи сильнее и не двигается с места.
– Хорошая ты девушка, – оборачивается он ко мне. – Сердцем чувствую, но и своих не могу предать. Погибнет деревня.
– Почему? – Присаживаюсь на облучок.
Пар вылетает изо рта. Снежок начинает порошить. Становится очень тихо.
– Если Морозко не будет навь отгонять, нас злые духи не пощадят, – говорит Иван. – А чтобы он дозором мог леса обходить, нужна ему хозяйка.
Хозяйка.
Вдруг до меня доходит.
– А что с Настенькой и Марфушей?
Это ведь тоже из сказки!
Иван молча смотрит на облучок. Потом вздыхает:
– Раз в год к Морозко одна баба всегда отправлялась. Ох и сложная у него служба! А нрав-то какой! Но каждый раз баба становилась завидной после него невестой: с дарами ее Морозко возвращал. За всю ту работу, что делала у него. Кому-то сундуки, полные каменьев дарил, если служба нравилась, а кому-то колечко – если не очень. Пока не отправила к нему злая мачеха свою Настеньку.
– И что? – шепчу я.
– Не захотел он ее вернуть. Да жених ейный за ней отправился.
– А потом?
Иван смотрит в землю.
– Пропали оба! И вот наступила новая зима. Мы по обычаю уговорили Матрену дочь свою отдать ему, Марфу. Все же сестрица Настенькина! Не принял ее Морозко! И дары наши оставил. А Марфе подарил сундук с воронами! Знать, что-то случилось не то.
– Марфа ведь злая… – говорю я тихо, но Иван качает головой.
– Не любила она Настеньку, да и только. Ну а потом Агафья ходила к Яге, советовалась…
Вздрагиваю. Баба Яга. Конечно же! Куда же без нее в русской сказке?
– Она-то и посоветовала, – продолжает Иван. – Одну девку на другую поменять.
– Так что же это, – понимание накатывает волной, – меня Яга сюда вызвала?!
Вспоминается старушка в бутафорской избушке. Значит, это и была Баба Яга. И вернуть только она может. Если я хочу домой – придется идти к Яге.
– Вылезай из саней, – говорит Иван, поднимаясь. – Я приду на это место утром. Не оставлю одну в лесу.
Достает из саней шкуры, кладет их на снег. Потом оставляет сверток с едой.
– Костер только не разводи – хозяин гневаться будет.
Смотрю на заснеженный лес. Прикрываю веки. Умереть здесь легко. Обморозиться еще проще.
Но я в сказке. А в сказках есть Живая и Мертвая вода. Есть способ выкрутиться. Надо только продержаться.
– Уважь нас, – виновато говорит Иван, разгружая последнее.
Смотрю на него, на еду, что он оставил.
– Хорошо, – киваю я. – Только и ты меня уважь. Поговорю с Морозко, если он явится. И если меня отпустит, покажешь, как попасть к Бабе Яге?
Иван соглашается.
– Договорились! – выдыхаю я.
Он протягивает руку, и я пожимаю ее.
Иван садится в сани, щелкает вожжами, и лошади трогаются, позванивая колокольчиками. Сани уезжают все дальше и дальше.
И вот я остаюсь в лесу одна.
Проходит час. Может, больше. Начинает темнеть: сумерки наползают быстро, как будто торопятся укрыть мир.
Я уже вытоптала весь снег под елкой, потому что сидеть на одном месте невозможно – слишком холодно, ноги каменеют даже в валенках, которые мне дали в деревне. Приходится ходить туда-сюда, размахивать руками, чтобы хоть как-то согреться. Но снег продолжает валить, густой и мокрый, припорашивая шкуры и сверток с едой, который оставил Иван.
Я с ужасом думаю о том, что ждет меня ночью. Невольно вспоминаю ролики про выживание, которые смотрела в интернете, – как люди умирают от переохлаждения: замерзают пальцы, и организм постепенно отключается. И все это пугает меня до дрожи.
Вдруг издалека слышится протяжный, голодный волчий вой.
«Только этого не хватало!» – думаю я, сжимая кулаки под шалью.
Волки меня попросту сожрут и косточек не оставят! Будь прокляты Иван с Бабой Ягой!
Ведь очевидно, что Морозко не придет! Возможно, он заморозил насмерть Настеньку – раз у него такой отвратительный характер, может быть, не перенес отказа. Иван ведь ничего не сказал про то, что жених Насти вернулся с ней из леса. Может, они оба теперь ледяные статуи где-то в этой чаще, а Морозко твердо решил уничтожить деревенские посевы просто из злости. Потому что как вообще дух зимы, существо изо льда и холода, может любить людей?
От этих мыслей становится совсем не по себе.
Пытаюсь вспомнить, как Морозко выглядел в детской книжке с картинками – приятный милый старичок с белой бородой, добрый дедушка, который дарит подарки. Но образ сразу меняется, и вместо него в голове всплывает та открытка – мужчина с холодными глазами, от которого веет властью и опасностью.
И вдруг я замечаю в сумерках силуэты волков.
Они стоят в отдалении, между деревьями, но не приближаются. Необычные волки – полностью белые, с горящими алым светом глазами. Они как будто не особенно интересуются мной. Сначала стоят неподвижно, словно ждут чего-то, а после выстраиваются в линию, словно это военный строй. Я не смею двинуться, не понимая, что происходит.
А потом сверху пикируют огромные черные птицы с размахом крыльев больше метра. Они касаются земли и превращаются в вытянутые тени, которые напоминают искаженные, неправильные, жуткие человеческие силуэты. Один из них носит ржавую, перекошенную корону. Другой тащит за собой топор, оставляющий на снегу черную борозду.
– Навь… – шепчу я и отступаю, спиной прижимаясь к стволу дерева.
Мертвецы.
В это самое мгновение снежок, падавший с неба мягко и тихо, неожиданно превращается в яростную ревущую метель.
Меня практически отрывает от дерева порывом ветра, и приходится схватиться обеими руками за ближайший ствол, чтобы не упасть. Снег летит в лицо, слепит глаза, забивается в рот и нос.
Я едва вижу сквозь завесу белого, как волки разбегаются и бросаются на тени, кусая их и тут же рассыпаясь снежной пылью – буквально взрываясь облаками белых искр. Но и тени падают в снег, корчатся, исчезают. На них сверху пикируют совы, которые, как я теперь вижу, состоят изо льда – прозрачные, сверкающие, смертельно прекрасные.
Все это выглядит грозно и при этом невероятно красиво – как битва стихий, как война между миром живых и миром мертвых.
Прячусь за деревом, потому что нутром чувствую, насколько опасна навь. Нельзя дать мертвецам себя коснуться.
И понимаю, что это Морозко ведет с ними бой. Не дает прорваться в мир живых. Может, у него и сложный характер, но свой договор с людьми и природой он выполняет четко.
Я совсем окоченела, пальцы не чувствую, щеки онемели, но продолжаю завороженно смотреть. Вижу, как метель бьет по полчищам теней, как откидывает их назад. Вижу, как за спинами теней поблескивает пустая, мертвая снежная равнина. Но как только метель бьет по врагам – на этом месте снова возникает живой и настоящий лес.
Я очарована силой Морозко.
– Так вот ты какой, – шепчу я, почти не чувствуя губ. – Не разбойник, а воин.
Но вскоре я замечаю: у волков и сов кончаются силы. Они двигаются медленнее, рассыпаются быстрее. А вьюга ревет уже не так яростно – в ней слышна усталость, надрыв. Вспоминаю, как Агафья говорила мне, что Морозко выдохся, что ему нужна помощь, и если я не помогу – мертвецы прорвутся в мир живых, и всем несдобровать. Настало время действовать.
Выбегаю из-за ствола сосны, в самую гущу метели, и кричу изо всех сил:
– Где ты?! Покажись!
Почти все мои слова проглатывает вихрь, но они срабатывают.
Метель перед самым моим лицом сгущается, закручивается и я вижу мужской силуэт. Он материализуется из разрозненных снежинок, становится реальным, плотным – как по волшебству!
Морозко.
Он в шубе, надетой поверх сияющего белизной ледяного доспеха, будто выкованного из чистого света. Сильный, красивый, статный, с широкими плечами и прямой спиной. На вид ему не дашь больше тридцати – точно не дед, каким его изображают в детских книжках. Волосы длинные, белые, заплетены в боевую косу, как у викинга или древнего воина. Из оружия у него только длинный, украшенный узорами льда посох. Он посылает в навь порывы ветра, снежные шквалы, которым та почти не может противостоять.
В какой-то момент у Морозко подкашиваются ноги – он пошатывается и падает на одно колено в снег, тяжело дыша. Посох выпадает из его руки.
В этот момент на него бросаются сразу несколько черных теней.
Морозко разрывает их голыми руками, швыряет ошметки тьмы себе под ноги, где они шипят и тают. Но одна из теней хватает посох и тащит его прочь.
На нее бросается снежный волк, разрывает в клочья, но и сам рассыпается снегом, оседая на землю белой пылью.
Метель утихает, слабеет.
Морозко ищет посох взглядом, но на него снова волной накидываются тени.
Тогда я бросаюсь к посоху, который лежит в снегу в нескольких метрах от меня.
– Не тронь! – Голос Морозко сначала похож на рев метели, на вой ветра в ущельях гор, но потом становится человеческим – сильным, звучным, удивительно приятным для слуха.
Мои пальцы подрагивают над посохом, но внезапно у меня возникает чувство, что, если я схвачу его, непременно смогу Морозко помочь. Поэтому я делаю решающий рывок, хватаю посох обеими руками – и вдруг перестаю чувствовать холод.
Метель ревет, поднимается в небо огромным столбом, и вместе со снегом взлетают тени – все до одной, кружась в воздухе, как черные тряпки, пойманные ураганом. Ветер кружит их, потихоньку уничтожая, разрывая в клочья. А затем стихия внезапно успокаивается.
Тени рассыпаются мглой и пропадают в небе.
Моя одежда растрепана, волосы выбились из косы, шаль сползла набок. С неба сыплется мягкий, невесомый снежок. Изо рта вырывается пар.
Я вдруг пугаюсь, что не увижу больше Морозко – что он исчез в зимней вьюге и больше не покажется. Морозко – настоящий богатырь, сильный и загадочный, и он мне… приглянулся. Не могу этого отрицать.
Но тут понимаю, что все еще держу в руках ледяной посох.
Такой холодный, что руки наконец начинает покалывать – я как будто снова стала человеком, вернулась в свое тело.
Роняю посох, испуганно разжав пальцы.
И тут из падающего почти стеной снега неожиданно появляется высокий силуэт Морозко. Он ловит посох на лету, прежде чем тот успевает достигнуть сугроба, и выпрямляется, глядя на меня.
Мы стоим друг напротив друга.
Я смотрю на него снизу вверх – он высокий, намного выше меня, – и впервые разглядываю вблизи: белые волосы, как будто слепленные из снега, падают на плечи тяжелыми прядями. Лицо резкое, красивое – скулы высокие, подбородок волевой, губы тонкие. Глаза… глаза холодные, цвета льда, пронзительные. И пар у него изо рта не вылетает. Совсем. Потому что он – не человек.
– Ополоумела? – Это первое, что он говорит мне, и голос звучит резко, сердито.
Складываю руки на груди и напоминаю себе, что уже слышала про его характер от Ивана и баб в деревне. Ну и не все то золото, что блестит. Не всякий красивый мужик – приятный.
– Я вообще-то тебе помогла, – отвечаю я, стараясь говорить твердо.
Он хмурится, и лицо становится еще более суровым. Бьет посохом о землю – и иней на ветвях деревьев вокруг нас начинает звенеть, будто тысячи крохотных колокольчиков. Это так красиво, так неожиданно волшебно, что я на мгновение замираю, задрав голову.
Над верхушками елей вдруг начинает переливаться северное сияние – зеленые и голубые волны света, танцующие в ночном небе.
– Вот это да, – шепчу я, завороженно глядя вверх, потому что никогда не видела северного сияния вживую. А сейчас оно переливается прямо у меня над головой, как подарок от самой зимы.
– Этот посох, – голос Морозко вырывает меня из мыслей, заставляя отвести взгляд, – для любого живого – смерть!
Опускаю голову и смотрю на собеседника, снова отмечая про себя, что он действительно очень, очень красив, пусть и злится.
– Зачем чужое хватаешь? – спрашивает он, и в голосе слышится не только злость, но и что-то еще. Беспокойство?
– Так ты бы… – Делаю шаг назад, опасаясь, что Морозко разозлится еще больше от того, что я скажу. – Ты бы проиграл… нави.
– А ты? – Он делает шаг ко мне. – На что ты рассчитывала?
– Так я же…
Морозко без предупреждения хватает меня за руки, снимает варежку с одной из них и смотрит на побелевшие пальцы, на которых уже проступают темные пятна обморожения.
– Замерзла! – выдает он, и в голосе звучит настоящая тревога.
Всплескивает свободной рукой, явно сердясь – но не на меня, кажется, а на ситуацию. А потом пронзительно, высоко свистит – так, что эхо разносится по всему лесу.
Сначала слышу перезвон бубенчиков, к которому добавляется мощный, ритмичный, как барабанная дробь, стук копыт.
На поляну вылетают сани, запряженные тремя шикарными белыми конями, которые несутся так быстро, что из-под копыт взлетает снежная пыль. Они останавливаются перед Морозко и почтительно кланяются ему, опуская головы. Их белые гривы, похожие на вьюгу, развеваются, стелятся почти до земли.
Сани отделаны серебром, которое сверкает даже в сумерках. По бортам вырезаны тонкие, изящные, как кружево, узоры инея. Вся внутренность саней застелена белыми, пушистыми, кажущимися невероятно теплыми мехами.
– Полезай! – приказывает Морозко, кивая на сани.
– А… а куда мы поедем? – спрашиваю я, не двигаясь с места.
Это злит его еще больше. Морозко крепко, но не больно подхватывает меня под локоть и ведет к саням, практически волоча за собой.
– В ледышку обратишься, – скрипит он зубами, и я слышу настоящую злость в его голосе.
– Но мне не холодно! – протестую я, упираясь ногами в снег.
– Это потому, что ты почти лед! – рявкает он, останавливаясь и поворачиваясь ко мне.
И в его глазах я вижу… страх. Настоящий страх за меня.
После этого я слушаюсь и забираюсь в сани сама, больше не сопротивляясь.
Только я укутываюсь в меха, как Морозко легко, одним движением, запрыгивает следом, словно не замечая тяжести своего доспеха и шубы. Укрывает меня еще одной шкурой, поправляет, чтобы не было щелей, через которые может пробраться холод. А потом берется за вожжи и щелкает ими один раз.
Лошади срываются с места так резко, что меня откидывает назад.
Мы летим по снегу. Деревья мелькают по сторонам, превращаясь в размытые темные пятна.
Глаза слипаются сами собой, будто кто-то тянет веки вниз тяжелыми гирями. Я уже толком не различаю, что сон, а что явь – все смешивается в одну картину, где деревья сами расступаются перед Морозко, склоняются в поклоне, пропуская сани. Оборачиваюсь и понимаю, что они еще и встают обратно на место, словно стражи, охраняющие путь, как только мы проезжаем мимо.
«Вот это да», – думаю я, но даже мысли становятся вязкими, медленными.
Смотрю на сильную широкую спину Морозко перед собой – на то, как он держит вожжи, как стоит прямо и уверенно, как белые волосы развеваются на ветру. И понимаю, что не видела еще никогда такого шикарного мужчины в своей жизни, пусть он и сказочный, пусть и дух зимы, а не человек.
Ложусь на шкуры – сил больше нет сидеть.
И тут слышу:
– Не засыпай!
Морозко успевает обернуться и не больно, но достаточно резко, чтобы я вздрогнула ударить меня по щеке.
– Сомкнешь глаза – и на той стороне окажешься! – гремит он над головой, и голос звучит властно, требовательно.
С трудом приподнимаюсь.
– А я еще не на той стороне? – шепчу я, и слова даются тяжело, язык не слушается.
Морозко резко оборачивается к лошадям и приказывает, хлестнув вожжами:
– Скорее скачите! Скорей!
Слышу только звон бубенцов, который становится все громче и громче, сливается в одну убаюкивающую, уносящую куда-то далеко мелодию.
И проваливаюсь в сон.
Просыпаюсь, когда сильные руки уверенно и осторожно поднимают меня в воздух как ребенка.
– Ну мама, – шепчу я, не понимая, где нахожусь.
Приоткрываю веки и вижу пронзительные синие глаза Морозко, склонившегося надо мной. Какой же он красивый – мелькает мысль в затуманенном сознании, прежде чем я успеваю ее остановить. Он двигается быстро, неся меня на руках так, будто я ничего не вешу.
Кони, остановившиеся на поляне, нервно бьют копытами о снег. Слышен звон бубенцов – теперь совсем тихий.
И тут я вижу высокий, изящный, терем, целиком сделанный изо льда, с резными башенками и узорными окнами, сквозь которые пробивается голубоватый свет. Такой холодный и неприступный.
Также вижу белых волков, выглядывающих из леса, окружающего жилище со всех сторон. Они сидят неподвижно, как статуи, но глаза их горят тем же алым светом.
Невольно хватаюсь за воротник шубы Морозко – и чувствую тепло, исходящее от его тела.
Это кажется мне таким странным, так противоречит здравому смыслу: он же дух холода, существо изо льда, опасный для всего живого по самой своей природе. Как такое вообще возможно?
Морозко замечает мою реакцию – я вижу, как его взгляд на мгновение скользит вниз, на мои руки, вцепившиеся в его одежду. Он едва не останавливается на пороге терема, замирает, будто раздумывая о чем-то.
Но все-таки решается и переносит меня через порог.
Внутри все ледяное. Стены из прозрачного льда, переливающиеся всеми оттенками синего и голубого. Пол гладкий как зеркало, покрытый тончайшими узорами инея. Потолок высокий, с ледяными сводами, на которых висят сосульки, похожие на люстры. Мебель тоже изо льда – лавки, столы, даже что-то похожее на трон в дальнем углу.
Здесь холодно. Очень холодно.
Не спрашиваю, как Морозко собирается меня отогреть в такой-то хоромине – может быть, именно поэтому работа женщин, приходивших сюда, считалась такой непростой. Выжить здесь, в этом ледяном дворце, рядом с духом зимы уже само по себе испытание.
Молчу, прижимаясь к его груди, чувствуя странное, необъяснимое тепло, исходящее от него.
Глава 4. Хозяйка очага
Помню смутно, как Морозко усаживает меня около огромного, сложенного из ледяных блоков очага, которые переливаются голубоватым светом. Он не больно, но настойчиво встряхивает меня за плечи, пытаясь привести в чувство. Растирает руки своими ладонями – и его кожа кажется мне горячей, почти обжигающей после того холода, в котором я побывала.
Кажется, и его самого это начинает разогревать – я вижу, как на лице появляется легкий румянец, как дыхание становится чуть учащенным. Морозко сбрасывает шубу, оставаясь в одной серебристой кольчуге, накинутой поверх расшитого серебром синего бархатного кафтана. Металл позвякивает при каждом движении, создавая мелодичный звук.
Над головой вдруг раздается хлопанье крыльев, и я слышу имя, произнесенное нечеловеческим голосом:
– Морендар!
– Не до тебя! – огрызается Морозко, даже не поднимая головы и продолжая растирать мои руки.
Пахнет от него зимней свежестью – чистым снегом, морозным воздухом, хвоей – и это неожиданно приятно, вопреки здравому смыслу.
Вдруг меня посещает совершенно неуместная мысль: как приятно было бы спать с ним в одной постели летом – это же живой кондиционер для белья! Всегда будет комфортно. Именно эта абсурдная мысль приводит меня в чувства окончательно. Я чуть отстраняюсь от него, краснея от собственной глупости. Морозко, кажется, только этому и рад – отпускает мои руки и отстраняется.
– Как зовут-то тебя, девица?
– Я Даша, – шепчу смущенно.
– Подбрось полено, Даша! – требует он, указывая на ледяной очаг перед нами.
– Да там же лед, – удивляюсь я, оглядываясь на конструкцию из прозрачных блоков.
– Не спорь, – упорствует Морозко, и голос звучит так серьезно, так непреклонно, что я понимаю: шутить он не намерен. – Просто бросай. Если я что прикажу, ты слушаться должна!
Звучит почти угрожающе. Замечаю, что брови у него сходятся на переносице, создавая суровую складку, и решаю не перечить – по крайней мере, пока.
Оглядываюсь и вижу, что у очага сложены – кто бы мог подумать – поленья, вырезанные изо льда, с искусной имитацией коры и сучков.
Морозко смотрит прямо на них и одобрительно кивает, давая понять, что я правильно поняла.
Все это кажется мне какой-то неуместной шуткой, абсурдом – как можно разжечь огонь из льда? Но вспоминаю про то, что этот мир пронизан первобытной магией, что здесь действуют другие законы, не те, что в моем двадцать первом веке. Поэтому тянусь за одним из поленьев – оно холодное, скользкое – и кладу его в студеный очаг.
В тот же миг ледяное полено оборачивается деревянным, как будто оттаивает прямо на глазах – кора становится шершавой, коричневой.
Замираю, не веря своим глазам.
Морозко шепчет мелодичное и древнее заклинание, глядя в очаг. И тут же в нем вспыхивает яркий огонь. Пламя лижет деревянное полено, потрескивает, разгорается все сильнее.

