Пекарня под жёлтым фонарём

Пышкин посмотрел на метлу. Потом на Ульяну. Потом снова на метлу. Нонна перестала писать.

— Сквозняки, — повторил Пышкин чуть менее уверенно и отодвинул ногу.

— Я подумаю, — сказала Ульяна. — Мне нужно время. Я только приехала.

— Разумеется, разумеется. — Он снова надел шляпу. — Только не затягивайте. Зима, знаете ли. Здание старое. Печь, говорят, капризная. Без хозяйки она и вовсе… — Он не договорил, усмехнулся. — Всего доброго, Ульяна…

— Сергеевна.

— Ульяна Сергеевна.

Когда за ними закрылась дверь, Ульяна подняла метлу и поставила её обратно в угол. Подержала в руке чуть дольше, чем нужно. Ручка была тёплая, гладкая, как живая.

— Это было лишнее, — сказала она метле.

Прутья шевельнулись.

— Она говорит, это было в самый раз, — донеслось из кухни.

* * *

Вечером Ульяна решила разобраться с печью.

Дров у печи лежала целая поленница, сухих, берёзовых. В нише нашлись спички, береста, лучина. Ульяна в детстве видела, как топят печку у бабушки на даче, и в теории всё помнила. Открыть заслонку. Положить бересту, на неё лучину, на лучину поленья колодцем. Поджечь.

Береста вспыхнула весело, с треском, закрутилась. Лучина занялась. Пламя лизнуло первое полено.

И погасло, разом, будто кто-то в печи наклонился и задул. Дымок поднялся тонкой струйкой и ушёл в трубу.

Ульяна чиркнула второй спичкой. Потом третьей. Береста горела и гасла. Лучина вспыхивала и чернела. Через полчаса у неё кончились спички в одном коробке, руки пахли серой, а печь стояла холодная, белая и равнодушная, как стена.

Тася сидела на табуретке у стола, подтянув колени, и смотрела.

— Мам, — сказала Тася. — Ты на печку дуешь, как на суп. Может, ей не нравится?

— Я её разжигаю.

— А она думает, что остужаешь.

— Не получается, — сказала Ульяна. Голос у неё вышел чужой, сиплый. — Ничего тут не получается. Дверь не открывается, тетрадь не открывается, печь не горит. Может, Пышкин прав.

Тася слезла с табуретки, подошла к прилавку и взяла синюю тетрадь. Тетрадь была тяжёлая, Тася несла её двумя руками, прижимая к животу. Положила на стол перед мамой. Погладила ладошкой по переплёту, как гладят кошку.

— Тетрадочка, — сказала она. — Пожалуйста. Мама очень устала.

Застёжка щёлкнула.

Ульяна не дышала. Тетрадь раскрылась сама, мягко, страницы перелистнулись, пахнуло корицей, сушёной мятой и старой бумагой, и остановились где-то в начале. На развороте тем же круглым почерком было выведено:

«Плюшки для смеха. Для Зои».

Ниже шёл рецепт: мука, молоко, масло, дрожжи, корица, сахар, всё в граммах и стаканах. А в самом конце, другими чернилами, мелко: «Закладка: свой смех, хоть один раз, пока месишь. Печь только в живой печи».

— Живой печи, — повторила Ульяна и посмотрела на холодный чёрный зев.

Из зала донёсся шорох. Тася повернула голову и прислушалась. Лицо у неё стало серьёзное-серьёзное.

— Что говорит? — спросила Ульяна. Сама не заметила, как спросила.

Тася помолчала, запоминая слово в слово.

— Говорит: «Печь чужих не греет. Ферапонта будить надо».

* * *

Глава 3. Печь просыпается

— Ферапонт, — сказала Тася за завтраком, с таким видом, будто представляла маме нового одноклассника. — Он домовой. Запечник. Живёт в печке, вон там, за заслонкой, где тёпленько. Только сейчас там не тёпленько, и он спит.

— Как медведь, — сказала Ульяна.

— Как медведь, только маленький. Маруся говорит, он ростом с батон. И борода у него белая от муки. И он ворчит.

— Медведи тоже ворчат.

— Мама. — Тася посмотрела на неё укоризненно. — Ты не веришь.

Ульяна намазала маслом кусок хлеба из магазина на площади. Хлеб был резиновый, безвкусный, в целлофане с надписью «Сдобный двор. Лучший хлеб Губы». Она отложила его.

— Я верю, что ты в это веришь, — сказала она осторожно. — А я пока не знаю, во что верить. Я вчера тридцать спичек сожгла.

— Тридцать две, — уточнила Тася. — Я считала.

— Спасибо.

— Маруся говорит, его надо будить. Молоком с мёдом. Поставить на загнетку, это вот эта полочка перед печкой. И позвать. Только звать должна хозяйка.

— А хозяйка кто?

Тася посмотрела на неё долгим взглядом поверх кружки с какао. Ответ был очевиден, и Ульяна сама это поняла.

* * *

Молоко нашлось в магазине на площади, мёд там же, в литровой банке, тёмный, гречишный, с пометкой «Местный, от Савватеевых». Продавщица, полная женщина в пуховом платке, долго разглядывала Ульяну и наконец спросила:

— Груши Костровой наследница?

— Да.

— Печь будешь будить?

Ульяна не нашлась, что сказать. Продавщица кивнула сама себе и положила в пакет ещё пряник в бумажке.

— Это девочке. За счёт заведения. Мёд бери тёплый, холодный он не любит.

Мёд Ульяна грела в ковшике на газовой плитке, разводила в молоке, наливала в глиняную плошку, которую Тася нашла на полке. Поставила плошку на загнетку. Встала перед печью. Почувствовала себя совершенно по-идиотски.

— Ну, — сказала Тася, — зови.

— Как?

— По имени. Вежливо.

Ульяна откашлялась. Посмотрела на чёрный зев, на холодный кирпич, на тёмную заслонку.

— Ферапонт, — сказала она. — Э-э… Ферапонт…

— По отчеству, — подсказала Тася шёпотом. — Маруся говорит, Ферапонт Печной.

— Ферапонт Печной. Здравствуйте. Я Ульяна. Это Тася. Мы теперь тут… живём. Пожалуйста, проснитесь. Мы принесли молока.

Печь молчала. Плошка стояла на загнетке. От молока поднимался лёгкий пар.

Они ждали пять минут. Потом десять. Потом молоко остыло, и Ульяна убрала его в холодильник, сказав, что попробует вечером. Тася ничего не сказала, только вздохнула очень по-взрослому.

* * *

Глеб пришёл в одиннадцать с лестницей на плече.

Ульяна в это время мыла окна изнутри, отдирая старую бумагу, и стояла на подоконнике в шерстяных носках. Она увидела его в окне раньше, чем он постучал: длинная фигура в тумане, лестница, ящик с инструментами. Он прислонил лестницу к стене дома, глянул на трубу и полез наверх, даже не зайдя.

Ульяна спрыгнула с подоконника и вылетела на крыльцо.

— Простите, вы куда?

Глеб посмотрел на неё с середины лестницы.

— Заслонка, — сказал он. — Наверху. Её с весны заклинило, Аграфена Ильинична просила посмотреть, а я не успел.

— Я вас не просила.

Вышло резко. Она сама услышала, как резко, и пожалела, но было поздно. Глеб помолчал. Шапка у него была серая от тумана, на ресницах блестели капли.

— Я не вам, — сказал он спокойно. — Я печи.

И полез дальше.

Ульяна постояла на крыльце, пока не замёрзли ноги в носках. Потом вернулась в дом и стала тереть окно с удвоенной силой. Сверху, с крыши, доносилось постукивание, скрежет металла, один раз тихое и очень выразительное слово, которое, к счастью, Тася не расслышала, потому что была занята пуговицами.

Через сорок минут он спустился. Зашёл, вытер ноги, кивнул в угол Марусе. Подошёл к печи и открыл внутреннюю задвижку, ту, которую Ульяна не нашла бы и за неделю. Внутри что-то вздохнуло, глубоко, и потянуло холодным воздухом вверх.

— Тяга есть, — сказал он. — Теперь дело за ним.

— За кем?

Он посмотрел на неё с сочувствием. Над насмешкой она могла бы посмеяться в ответ, а с сочувствием ничего не сделаешь.

— За хозяином, — сказал Глеб. — Он всегда просыпается не сразу. Его надо… чтобы он почувствовал, что тут живут. По-настоящему живут, а не проездом.

— Вы тоже в это верите.

— Я с пяти лет ем тут плюшки по воскресеньям, — сказал Глеб. — Тридцать с лишним лет. Ни разу эта печь не погасла. Ни в шторм, ни когда свет отключали на неделю. Я верю в печь.

Он собрал инструменты и ушёл, а Ульяна осталась стоять посреди кухни с мокрой тряпкой. Ей хотелось сказать «спасибо», но он уже был за дверью, и сказать было некому.

* * *

После обеда Тася попросилась на крыльцо, «подышать туманом». Ульяна разрешила, с условием не сходить со ступенек, и через пять минут выглянула проверить.

Тася сидела на верхней ступеньке не одна. Рядом с ней, на перилах, болтая ногами в валенках, примостился мальчишка лет семи, конопатый, в куртке на два размера больше и шапке с помпоном. Они о чём-то серьёзно разговаривали.

— Это Петька, — представила Тася. — Он живёт вон там, у почты. С бабушкой.

— Здрасьте, — сказал Петька и шмыгнул носом.

— Здравствуй, Петя. Ты почему на перилах? Упадёшь.

— Не упаду. Я только к морю не хожу. А перила не море.

Ульяна посмотрела вниз, туда, где в конце улицы серела вода у причала. До моря было шагов пятьдесят.

— А почему к морю не ходишь?

Петька пожал плечами и отвернулся. Уши у него покраснели.

— Он летом с причала упал, — объяснила Тася, понизив голос, как будто речь шла о тайне. — Его вытащили. А теперь он моря боится. И темноты. И у него ночник с ёжиком.

— Тася!

— Я просто уточняю.

— Ничего, — сказал Петька угрюмо. — Все знают. Бабушка говорит, это пройдёт. А не проходит.

Он слез с перил, сунул руки в карманы и пошёл вверх по улице, к площади, обходя спуск к причалу широкой дугой. Ульяна смотрела ему вслед. Мальчик шёл прямо, не оглядываясь, и только один раз, на повороте, быстро глянул через плечо туда, где шумела вода.

— Он хороший, — сказала Тася. — Он мне ракушку подарил. Только он грустный.

— Пошли в дом, — сказала Ульяна. — Холодно.

* * *

К вечеру она устала так, как не уставала давно.

Окна отмылись, и сквозь них стало видно улицу: крутой спуск к причалу, серую воду, лодки на приколе, туман над губой. Пол блестел. Тася разобрала коробку с пуговицами по цветам и выложила из них на прилавке цветок. Ульяна разобрала полки, переписала в блокнот все банки (кардамон, корица, гвоздика, сушёная морошка, бадьян, что-то без подписи, пахнущее лесом), нашла на чердаке ещё два одеяла и сундук, который не открывался, и решила, что на сегодня с неё хватит того, что не открывается.

Дом остывал. К шести вечера на кухне было градусов двенадцать. Тася ходила в куртке. Электрический обогреватель, найденный наверху, щёлкал и пах палёной пылью, но толку от него было мало.

Ульяна вышла в кладовку за мукой, потому что надо было чем-то накормить ребёнка, и там, между мешком муки и полкой с банками, вдруг остановилась.

Она стояла и не могла сдвинуться. Плечи свело. В горле стоял ком, большой и твёрдый, как непропечённая булка. Ей было тридцать один год, у неё не было работы, не было мужа, не было мамы, не было денег, был ребёнок в куртке на холодной кухне, был чужой дом, где всё говорило, кроме неё самой. И не было никого, совсем никого, кому можно было позвонить и сказать: «Мне тяжело».

Она заплакала. Тихо, зажав рот ладонью, чтобы Тася не услышала. Слёзы текли сами, горячие, злые, и капали на мешок с мукой, оставляя тёмные круглые пятнышки.

Что-то коснулось её ноги.

Ульяна опустила глаза. Возле её носков, на полу кладовки, стояла метла. Ульяна не слышала, как она пришла. Прутья лежали у её щиколотки, легко, почти невесомо, и чуть-чуть шевелились. Подметать тут было нечего.

Ульяна смотрела на метлу и плакала, и метла никуда не уходила.

— Спасибо, — шёпотом сказала Ульяна. — Маруся. Спасибо.

Прутья шевельнулись ещё раз и тихо уехали обратно в зал.

* * *

Спать на втором этаже было холодно, и они решили лечь внизу, на широкой лавке у печи, в куче одеял. Печь была холодная, но лежать рядом с ней было как рядом с большим спящим зверем: ты его не трогаешь, а он всё равно тут.

Тася долго ворочалась.

— Мам. Спой.

— Что спеть?

— Нашу. Про туман.

Ульяна легла на бок, обняла дочь поверх одеяла и запела. Голос у неё был негромкий, не певческий, немного хриплый от холода. Эту песню пела ей бабушка Лида, когда Уля оставалась у неё ночевать в старой квартире на Петроградской. Откуда бабушка её взяла, никто не знал. В детстве Уле казалось, что бабушка её сочинила.

Ходит туман по воде,

ходит, не знает где,

где у кого что пропало,

где чего не хватало.

Спи, моя ласточка, спи,

печка тепло стережёт.

Всё, что туман унесёт,

утром домой придёт.

На словах «печка тепло стережёт» в печи что-то щёлкнуло.

Ульяна замолчала. Тася приподнялась на локте.

Из-за заслонки шёл свет, тонкий и рыжий, как нитка. Он дрожал и тянулся вверх, а потом, в тишине, начал съёживаться. Нитка стала волоском. Волосок мигнул.

— Пой! — Тася вцепилась ей в рукав. — Мама, не останавливайся, он гаснет!

Ульяна набрала воздуху и запела снова, с первой строчки, громче, чем умела, и голос у неё сорвался на «ходит, не знает где». Она не стала прокашливаться. Пела хрипло, мимо нот, вцепившись в одеяло, как в перила. На второй строфе волосок перестал мигать. На «утром домой придёт» внутри печи с тихим довольным гулом вспыхнуло пламя. Без спичек и без бересты. Поленья, которые Ульяна вчера так и бросила колодцем, занялись разом, затрещали, и через щели заслонки на пол легли рыжие полосы света.

— Ещё раз, — шепнула Тася. — На всякий случай.

Ульяна спела ещё раз, на всякий случай, уже тихо.

Пахнуло печным теплом, густым, с берёзой и смолой.

— Мама, — сказала Тася очень тихо. — Мама, он вылез.

Ульяна смотрела на печь и ничего не видела, кроме огня и тени на загнетке. Тень была маленькая, круглая, похожая на кота, сидящего столбиком. Но, может быть, это просто играли отблески.

Тася вылезла из-под одеяла, босиком прошлёпала к печи и остановилась перед загнеткой. Подняла лицо. Слушала.

— Он говорит, что мы пели неправильно, — сообщила она. — Во второй строчке надо «ходит и знает где». Раньше так пели. И что он хочет молока. Тёплого. С мёдом. А если мы ему опять холодное поставим, он обидится и уйдёт жить к Пышкину.

— Так и сказал?

Тася прислушалась.

— Нет, про Пышкина он сказал «лучше помру». Это я сама добавила, для понятности.

Ульяна засмеялась.

Она не собиралась. Смех вырвался сам, из того же места, откуда час назад шли слёзы. Она сидела в куче одеял, с мокрыми ещё ресницами, и смеялась над домовым, который придирается к колыбельной.

— Он говорит, что смеяться не над чем, — строго передала Тася, и Ульяна засмеялась ещё сильнее.

Потом она встала. Достала из холодильника молоко, согрела, развела мёд, поставила плошку на загнетку. Плошка постояла минуту. Когда Ульяна снова посмотрела на неё, она была пуста, а на краю осталась белая полоска, как от чьих-то усов.

* * *

В полночь они пекли плюшки.

Ульяна открыла тетрадь, и тетрадь открылась ей, на том же развороте. Она читала вслух, Тася отмеряла муку маленькой чашкой, мука летела на пол, на стол, на Тасин нос. Дрожжи пахли кисловато и живо. Молоко грелось в кастрюльке. Масло таяло. Корица стояла в банке с полустёртой надписью, и, когда Ульяна открыла крышку, кухня наполнилась запахом, от которого у неё защипало глаза, потому что так пахло в квартире на Петроградской, у бабушки, по субботам.

— Закладка, — прочитала она. — «Свой смех, хоть один раз, пока месишь».

— Ты уже смеялась, — сказала Тася.

— Тогда я не месила.

Она погрузила руки в тесто. Тесто было тёплое, мягкое, липло к пальцам. Ульяна месила, как учила бабушка: от себя, складывая, поворачивая. Смеяться по заказу у неё не получалось. Она попробовала хихикнуть, вышло жалко.

Тася сидела на табуретке и болтала ногами, поглядывая на загнетку.

— Он говорит, — сообщила она, — что ты месишь так, будто тесто тебе денег должно.

Ульяна фыркнула.

— И что у бабы Груши руки были мягче. А у тебя руки бухгалтерские.

— Это какие?

— Он говорит, «которые всё время считают».

Тут Ульяна и засмеялась, над собой и над бухгалтерскими руками, громко, на всю кухню. Тесто под её ладонями вздохнуло и стало гладким, как Тасина щека после сна.

Плюшки поднимались в тепле почти час. Ульяна раскатала их, посыпала сахаром с корицей, свернула сердечками, как делала бабушка, и посадила в печь на железном листе. Огонь к тому времени прогорел, угли рдели, жар шёл ровный, правильный, и Ульяна понятия не имела, откуда она знает, что он правильный.

Тася уснула на лавке, не дождавшись. Ульяна сидела рядом, смотрела на заслонку и вдыхала запах, который поднимался из печи и заполнял кухню, зал, лестницу, весь дом. Корица, сливочное масло, горячее тесто. За окном в тумане что-то зашуршало, и ей показалось, что кто-то невидимый подхватил этот запах и понёс по улице вверх, к площади.

Когда плюшки зарумянились, она вынула лист и поставила на стол остывать. Они получились пышные, блестящие, с карамельными краями. Ульяна отломила кусочек от крайней, самой кривой, и положила в рот.

И услышала.

Голос шёл из печи. Ворчливый, скрипучий, низенький, будто говорил очень старый и очень недовольный дед, которого разбудили слишком рано.

— Корицы мало, — сказал голос. — И соль кто кладёт без приговорки? Тьфу. Учить вас ещё и учить.

* * *

Глава 4. Смех для почтальонши

Утром Ульяна проснулась в тепле и долго не могла в это поверить.

Печь дышала. От белёного бока шёл ровный жар, на лавке было уютно, как в гнезде, одеяла пахли дымком. Тася спала, раскинув руки, и на щеке у неё отпечаталась складка подушки. В кухне стоял запах вчерашних плюшек, корицы и тёплого кирпича.

Ульяна лежала и слушала. Ей казалось, что если она шевельнётся, всё исчезнет: тепло, запах, ворчливый голос из печи. Голос, к слову, был тут как тут.

— Встаёт она, — бормотал кто-то за заслонкой. — Солнце уж скоро встанет, а она лежит. Баба Груша в пять подымалась. Опару ставила. А эта лежит.

— Солнце тут встаёт в десять, — сказала Ульяна в потолок. — Я посмотрела.

За заслонкой замолчали. Потом голос сказал с некоторым удивлением:

— Слышит.

— Слышу.

— Ну, хоть так, — проворчал голос. — Вставай давай. Опару ставь. Печь сама себя не накормит.

Ульяна встала, накинула свитер (правильной стороной) и подошла к печи. Присела на корточки у загнетки. Плошка от молока стояла пустая. За заслонкой было темно, только угли тлели. Ей показалось, что в глубине что-то шевельнулось, круглое и пушистое, и сверкнули два глаза, как два уголька. Но, может быть, это и были угольки.

— Доброе утро, Ферапонт Печной, — сказала она.

— Доброе, — нехотя ответили из печи. — Молока не забудь. Тёплого.

* * *

Плюшки лежали на столе под льняным полотенцем. Их было двенадцать. Одиннадцать румяных сердечек и одна кривая, надкушенная, которую Ульяна вчера попробовала. Тетрадь лежала рядом, раскрытая на том же развороте.

«Плюшки для смеха. Для Зои».

— Кто такая Зоя? — спросила Ульяна, наливая себе чай.

Тася, ещё сонная, с какао в руках, повернулась к залу. Послушала.

— Маруся говорит, Зоя Мартыновна. Почтальонша. Она на почте сидит, у площади. И она Петькина бабушка. — Тася помолчала, слушая дальше, и брови у неё поползли вверх. — Маруся говорит, что Зоя не смеётся уже три года. С тех пор, как Петькин папа уехал и они поругались. И что Зоя раньше смеялась так, что у неё в окнах стёкла звенели. А теперь только «здрасьте» и «распишитесь».

— Откуда Маруся всё это знает?

Тася спросила. Выслушала ответ. Хихикнула.

— Говорит, она шестьдесят лет подметает крыльцо и слышит всё, что говорят на улице. И что ты слишком много вопросов задаёшь для человека, который ещё её не слышит.

Ульяна посмотрела в угол. Метла стояла с независимым видом.

— Справедливо, — признала Ульяна.

* * *

Почта помещалась в низком жёлтом доме с белыми наличниками, на углу площади. Над крыльцом висел синий ящик для писем и табличка с часами работы. Часы работы были указаны обычные, с девяти до шести. Ульяна задумалась, по каким часам их считают.

Внутри было тепло и пахло сургучом, клеем и старой бумагой. За стойкой с решётчатым окошком сидела женщина лет шестидесяти, худая, прямая, в сером вязаном жакете, с седыми волосами, собранными в тугой узел. Очки на цепочке. Губы сжаты в нитку. Перед ней лежала стопка конвертов, и она сортировала их быстрыми точными движениями, не поднимая глаз.

Перед окошком стоял старик в ватнике и терпеливо ждал.

— Пенсия будет в четверг, Тимофей Палыч, — сказала женщина ровным голосом. — Как всегда.

— А сегодня какой?

— Сегодня вторник.

— А по ратуше?

— По ратуше тоже вторник. Ратуша дни не трогает, только часы.

Старик вздохнул и ушёл. Женщина подняла глаза и увидела Ульяну с Тасей. Взгляд у неё был цепкий, но пустой, как будто она смотрела сквозь стекло, за которым ничего не происходит.

— Слушаю вас.

— Здравствуйте, — сказала Ульяна. — Я Ульяна Кострова. Внучатая племянница Аграфены Ильиничны.

— Знаю, — сказала Зоя Мартыновна. — Весь город знает. Вам письмо?

— Нет. Я… — Ульяна протянула свёрток, завёрнутый в полотенце. — Я вам принесла. Плюшки. Из «Жёлтого фонаря».

Зоя Мартыновна посмотрела на свёрток. Посмотрела долго. Пальцы её, сортировавшие конверты, остановились.

— Груша мне по пятницам плюшку оставляла, — сказала она тихо. — Одну. С корицей. Раньше я их съедала прямо на крыльце, горячими. А последние три года ни разу. Каждый раз Петьке отдавала.