Хрустальные кружева

Глава 4

Пересменка на «Стриже» длилась сорок минут. Левая смена ещё не ушла спать, правая уже проснулась, и на это время корабль переходил на автоматику, дежурный пульт мигал в пустой рубке, а все четырнадцать членов экипажа набивались в камбуз, рассчитанный от силы на десятерых. Остальные двадцать три часа двадцать минут они жили двумя разными мирами, проходившими друг сквозь друга по коридорам и оставлявшими друг другу записки, грязные кружки и тёплые койки.

Арви пришла первой, потому что не могла дождаться. Мик стоял у плиты спиной к двери, в чужом синем свитере с протёртыми локтями. Чей свитер, она определить не смогла.

— Кантри-рагу, — сказал он, не оборачиваясь. — Не трогай крышку.

— Я только посмотрю.

— Ты выпустишь пар!

Она всё равно подняла крышку. Пахло тушёным корнеплодом, сушёным перцем и чем-то копчёным, что Мик берёг с прошлой стоянки. На столе уже лежали две плоские буханки из корабельной печи, нарезанные толсто, и миска маринованной травы с Тиины, которую ела одна Мару. Арви отломила угол у буханки и получила ложкой по пальцам.

Стол в камбузе был один, длинный, привинченный к палубе, с лавками по обе стороны. Лавку ближе к плите когда-то перекрепили на двойные болты: тяжи сидели на ней вдвоём, и прежние болты Бажена за полгода вытянула из пола. Вдоль стены тянулся поручень, за который держались, когда «Стриж» маневрировал, и на поручне висели чьи-то перчатки, забытые, наверное, ещё до Арви.

Потом камбуз стал наполняться.

Первым вошёл Пиц, сразу всеми четырьмя руками: двумя держал и скроллил планшет, третьей держался за косяк, четвёртой уже тянулся к хлебу.

— Капитан, капитан, слушай, у меня на Тессе человек, у него партия фильтров, почти новые, ему срочно надо сбыть, я беру за треть, продаю за половину, это чистое, это совсем чистое, я тебе клянусь…

— А грязное что? — спросила Арви.

— Грязное — это другое, про грязное я тебе потом, про грязное вообще не за столом.

Он сел рядом с ней вплотную, бедро к бедру, и привалился плечом, как привалился бы к переборке. Пиц считал личное пространство выдумкой больших рас, и за шесть лет его присутствия на борту все с этим смирились. Арви обняла его за узкие плечи и потрепала по гребешку на макушке. Он заурчал и не перестал говорить.

Мару и Тула вошли вместе, спорили ещё из коридора.

— Сорок одна, — говорила Мару. — Сорок одна секунда, от люка до полной герметизации. Я сама видела.

— Ты видела, как Ксан держал таймер, — огрызнулась Тула. — Он так медленно тянется к кнопке! Это минус три секунды.

— Минус три секунды у правой смены. У нас таймер держит Пиц.

— Да-да — вредничала Тула, — поэтому у вас вечно выходит сорок одна.

На переборке у медотсека висел лист пластика, расчерченный маркером на две колонки, «лево» и «право», и туда вписывали время, за которое спасатель влезал в полный скафандр. Лист висел третий год. Ирма дважды его снимала и дважды находила на прежнем месте, приклеенным уже на аварийную ленту.

Ксан вошёл тихо, сел на своё место с краю, провёл ладонью по столешнице, будто проверял её на прочность, и только потом сказал:

— Сорок четыре. Я держал честно.

— Сорок четыре — это когда ты заклёпку не трогал, — сказала Мару весело. — А когда трогал?

— Когда трогал, я живой вернулся.

Мару захохотала и хлопнула его по спине. Мару смеялась над всем, шрамы у неё на лице от этого собирались в сетку, и Арви любила смотреть, как она смеётся, потому что сама смеялась так же, всем телом, до слёз.

Тобиаш вошёл, когда шумели уже все, и сел во главе стола. Он ничего не сказал, просто посмотрел на Мару, потом на Тулу, потом на Пица, который как раз тянул четвёртой рукой кусок хлеба из-под локтя Ксана. Пиц положил хлеб обратно. Тула замолчала на полуслове, Мару перестала смеяться и только улыбалась в тарелку. Тобиаш кивнул Мику.

— Можно подавать, — сказал Мик. — Старпом разрешил.

Он носил кастрюлю вдоль стола и накладывал каждому своё. Арви знала этот порядок наизусть: Ксану без перца, Йоне меньше, чем она попросит, потому что она всегда просит меньше, чем съест, а потом Мик тайком доложит ещё, Бажене и Гвидо по двойной, Эйсару отдельно, в плоскую миску, почти без соли, потому что вейры соль не переносили. Мару он подвинул траву. Ирме положил последней и с горкой, и Ирма, как всегда, сказала:

— Я столько не съем.

— Съешь, — сказал Мик. — Ты с позавчера не ела горячего.

— Откуда ты знаешь, что я ела?

— Я знаю, что ты не ела.

Бажена и Гвидо сели на свою лавку рядом, плечом к плечу, и лавка под ними скрипнула. Бажена была из левой смены и шла спать, Гвидо был из правой и только встал. Двадцать лет они делили одну каюту, одну койку по очереди и один шкаф, и видели друг друга вот так, по сорок минут за столом, а иногда и сорока минут не выходило. Оба были тяжи, широкие, низкие, с короткими толстыми пальцами, и ели одинаково: низко наклонив голову, быстро, не отвлекаясь.

— Второй насос, — сказала Бажена, не поднимая глаз от тарелки. — Опять гудит.

— Я написал, — сказал Гвидо.

— Ты написал, — согласилась Бажена. Она вытащила из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и развернула его одной рукой. — «Если опять полезешь в муфту без съёмника, я тебя этой муфтой». Там неразборчиво.

— Разборчиво, — глухо бухнул Гвидо. — Там написано: «похороню».

— Там клякса.

— Там «похороню». Я писал в перчатках.

— Съёмник кривой, — сказала Бажена. — Я руками починю быстрее.

— Руками ты мне кольцо сорвала в прошлом месяце.

— Кольцо было старое.

— Но зато моё!

Над столом поднялся гул, как над стадионом. Ленни откинулся на лавке так, что экзоскелет на его длинных ногах щёлкнул сочленениями.

— Двадцать лет, — сказал он. — Двадцать лет люди делят постель и ругаются про кольца. Нури, скажи им, как это называется.

— Брак, — сказал Нури с набитым ртом.

— Совместное пользование койкой по графику, — отрезала Бажена.

— Вот видишь, — сказал Ленни. — Даже звучит как брак.

Гвидо ничего не ответил. Он взял у Бажены листок, перевернул, достал огрызок карандаша из-за уха и что-то дописал. Бажена прочла, фыркнула и убрала листок обратно в карман, тот самый, у сердца. Арви видела, как она это делает, каждый раз, и каждый раз ей хотелось встать и обнять обоих, но обнимать их было бесполезно: оба тяжи, оба обижались, когда их тискали, как детей.

Ленни продолжал говорить, но смотрел уже в другую сторону. Он смотрел на Йону, сидевшую наискосок от него, рядом с Ирмой, маленькую, в рабочей куртке правой смены, застёгнутой до горла, и евшую очень аккуратно, отрезая рагу ложкой на равные куски. Ленни видел её двадцать минут в сутки: первые двадцать минут пересменки, пока она не уходила принимать у него рубку. Все это знали. Ленни знал, что все знают, и ему было всё равно.

— Йона, — сказал он. — Как там наш ветер на подходе к Тессе?

Йона подняла глаза.

— Т-там… там ч-чисто. Я… я смотрела т-т…

— Траекторию?

— Т-таблицы, — сказала она и покраснела до самых ушей.

— Я вот думаю, — сказал Ленни, — если на Тессе будет свободный вечер, можно было бы подняться на верхние галереи, там такой вид…

— У м-меня вахта, — сказала Йона, хотя на Тессе вахты не было ни у кого, и снова опустила голову к тарелке.

Ленни улыбнулся, как будто она сказала «да». Арви заметила, что Ирма незаметно придвинула Йоне свою кружку с водой, и Йона выпила её залпом, не глядя.

В эфире Йона не заикалась ни разу. Арви слышала её на заходах в узлы, на стыковках, на слепом выходе в прошлом году, когда корабль трясло так, что Бажена потом неделю перебирала крепления. Голос у Йоны в эфире был ровный, чистый, и Арви иногда думала, что Ленни влюбился именно в этот голос, а потом пришёл в камбуз и увидел девушку, которая не может произнести «траектория», и влюбился ещё раз.

Нури запел. Он пел всегда, когда был сыт, и ещё когда работал, и когда мыл руки, и когда заполнял журнал. Сейчас он пел что-то про рыбака с Сольвейг, у которого солнечная сеть порвалась на третий день, и пел довольно чисто.

— Нури, — сказала Ирма, — у меня в медотсеке после твоей смены тоскуют даже приборы.

— Приборы тоскуют без меня, — сказал Нури. — Это другое.

— Они просят перевода на левую смену. Я подписала.

— Ты всё подписываешь, что я ни дам.

— Я подписываю то, что ты не читаешь.

Нури засмеялся и продолжил петь, и Ирма поджала губы, но Арви видела, как у неё дрогнул уголок рта, и видела, что она не отодвинулась, когда Нури, распевшись, навалился на стол локтем рядом с её тарелкой. Ирме было девяносто два, она летала в Рукаве дольше, чем Нури жил на свете, и никогда в жизни она бы не призналась, что без его пения медотсек ей кажется слишком тихим. Арви знала это так же точно, как знала, чей свитер на Мике, то есть не наверняка.

Эйсар сидел напротив неё очень тихо.

Он всегда молчал, но у Эйсара молчание было слышно. Арви не знала, как это объяснить: он просто сидел, ел свою несолёную кашу, держал ложку длинными серо-лиловыми пальцами, и все за столом говорили чуть осторожнее, как говорят рядом со спящим. Кожа у него была матовая, без блеска, а на шее, от уха к ключице, шёл термальный узор, тонкие линии, меняющие цвет. Сейчас узор был спокойный, тёмно-синий. Когда Мару толкнула Ксана локтем и тот качнулся к Эйсару, вейр отодвинулся на ладонь, не прерывая еды. Он делал так всегда. Третий год на борту, и никто ни разу не хлопнул его по плечу, не взял за руку, даже Пиц. У вейров прикосновение значило обещание, и Эйсар никому ничего не обещал.

Арви поймала его взгляд и подмигнула. Он посмотрел на неё, и узор на шее посветлел, пошёл тёплыми рыжими прожилками. Он опустил глаза.

— Ешь, — сказала ему Арви. — Мик старался. Без соли.

— Я ем, капитан, — сказал Эйсар. Голос у него был низкий, чуть хриплый, и за сегодняшнюю пересменку он заговорил в первый раз.

Тула доела первой и отодвинула тарелку.

— Ну и когда будут деньги? — спросила она громко, ни к кому не обращаясь и обращаясь ко всем.

Разговор за столом сразу сменил тон. Даже Нури замолчал.

— Страховая тянет, — сказал Тобиаш. — Документы по «Лейнику» ушли два месяца назад.

— Два месяца назад, — повторила Тула. — А мне на Тессе за каюту платить. Или нам и на Тессе в рубке спать?

— В рубке спит Ленни, — сказала Мару. — Когда думает, что никто не видит.

— Я не сплю, — сказал Ленни. — Я медитирую.

— Выплата будет, — сказала Арви. Она сказала это громко, как говорила на совещаниях, и сама услышала, что вышло слишком громко. — Я на Тессе пойду к ним в контору и сяду у них на столе, и пока не заплатят, не встану.

— А кредит за корабль? — спросил Гвидо. Он спросил спокойно, в тарелку. — Банк не станет ждать страховую.

— Банк подождёт, — сказала Арви. — Банк мне доверяет.

— Банк тебе не доверяет, — сказала Бажена. — Банк тебя терпит.

— Это одно и то же, — сказала Арви, и за столом засмеялись, даже Тула фыркнула.

Долг за «Стриж» висел над ними столько, сколько Арви была капитаном. Она брала его на пять лет, а шёл седьмой. Каждый рейс что-то отгрызал от него, и каждый второй рейс что-то добавлял. Вызовы, которые не забирал Венни, оплачивались хорошо, но Венни забирал половину.

— Можно, — сказал Пиц, и все четыре руки у него взлетели вверх, — можно, я скажу? Я могу закрыть страховую за месяц, у меня есть человек на Тессе, он работает с исками, он…

— Нет, — сказал Тобиаш.

Пиц опустил две руки. Две другие он оставил поднятыми, на всякий случай.

— Он легальный, — сказал он. — Почти.

— Нет.

Пиц опустил оставшиеся руки и вздохнул так глубоко, что задел Арви локтем. Она прижала его к себе и поцеловала в гребешок.

— Покажешь мне своего человека, — сказала она тихо. — Потом.

— Арвойтус, — сказал Тобиаш, не поднимая головы.

— Я ничего не говорила.

— Я слышал.

Мик тем временем собирал тарелки. Он собирал их всегда, никого не просил, и все давно перестали предлагать помощь. Сложив их стопкой у санитарной ниши, он вернулся к столу с чайником.

— У меня тоже есть объявление, — сказал он.

— Кондитерская? — спросил Нури. — Ты наконец съезжаешь?

— Я съезжаю, — сказал Мик, — в следующем году. Нет. У меня на Тессе свидание.

Секунду все молчали. Потом Мару хлопнула ладонью по столу, и камбуз грохнул. Ленни засвистел. Пиц вскочил на лавку с ногами. Даже Тобиаш поднял глаза от тарелки, и Арви увидела, что он улыбается, сухо, одними глазами.

— С кем? — закричала Тула.

— С женщиной, — сказал Мик с достоинством.

— Это понятно! Кто она?

— Мы переписывались.

— Сколько?

— Долго.

— Аюда анкету писала? — спросила Ирма.

— Аюда, — сказал Мик. — И капитан. Капитан ставила мне осанку.

Все повернулись к Арви. Она кивнула, раздуваясь от гордости, как будто это её собственное свидание.

— У него синяя рубашка, — сказала она. — И у него есть плечи. Просто их не видно.

— Покажи плечи, — закричал Ленни.

Мик выпрямился во весь рост, и в самом деле обнаружилось, что плечи у него есть, широкие, и что он почти упирается головой в потолочную панель. Камбуз засвистел и захлопал. Эйсар стучал ложкой по краю миски, узор на его шее был весь рыжий. Бажена сказала:

— Не корми её сразу.

— Почему? — спросил Мик.

— Сразу привыкнет.

Мик сел, красный, и налил всем чаю. Арви смотрела, как он наливает, как Нури снова начинает петь, уже про свадьбу, как Ирма отнимает у него кружку, как Гвидо пишет что-то на обороте записки и суёт Бажене в карман, как Ленни через весь стол наклоняется к Йоне и что-то ей говорит, и Йона смеётся, закрыв рот ладонью. Тула доедала хлеб из хлебницы и спорила с Мару о правой колонке на переборке. Ксан провёл пальцем по столешнице. Пиц, привалившись к Арви, уже засыпал, не переставая бормотать про фильтры.

Она любила их всех сразу, одинаково, каждого целиком, и от этого ей было спокойно. Она не смогла бы выбрать никого одного. Никогда в жизни ей не приходилось выбирать, зачем выбирать кого-то, когда можно любить всех.

Тобиаш посмотрел на часы над дверью и встал. Никто ничего не сказал, но все поднялись следом. Сорок минут кончились.

Йона ушла первой, в рубку. Ленни проводил её глазами до двери и только потом пошёл спать. Бажена поднялась, тяжело опершись на стол, и Гвидо поднялся вместе с ней, и они вышли в разные стороны, она направо, к каютам, он налево, к машинному отделению. Эйсар ушёл, не коснувшись никого, привычно пропустив Мару вперёд. Нури и Ирма ушли спорить в медотсек, Нури напевал.

Арви осталась с Миком. Он составлял кружки в звуковую мойку, и та зудела тонко, почти на пределе слуха. Арви сидела на лавке, поджав ноги и прижавшись к горячей кружке.

«Стриж» гудел ровно, на всех своих частотах, и она по звуку слышала, как Йона берёт управление, как Гвидо включает второй насос, тот, что гудит, как где-то далеко щёлкает дверь каюты Ирмы. До Тессы оставалось меньше суток. Корабль шёл домой.

Глава 5

Тесса встретила «Стриж» так, как встречала всегда: диспетчер дока назвал их яму номером, который они слышали уже раз двадцать («у салазуба в заднице», как говорил Нури), и тем же скучным голосом напомнил про неоплаченную стоянку за прошлый месяц (именно по этой причине их и парковали черти где). Кольцо поворачивалось над ними, медленное и огромное, и из рубки было видно, как по внутреннему ободу ползут огни грузовых тележек, похожие на бусины на нитке. В жилых уровнях кольца обитали два миллиона человек, и Арви знала в лицо, наверное, человек сорок, но почему-то чувствовала себя здесь дома.

Экипаж расползся за полчаса. Мару с Тулой ушли в бар у восьмого шлюза, откуда их, судя по всему, выгонят через несколько часов. Пиц исчез с таким видом, будто у него на Тессе три встречи сразу, и так оно, скорее всего, и было. Бажена и Гвидо остались на борту: второй насос никуда не делся, а на стоянке его наконец можно было разобрать вдвоём. Мик заперся в санитарной нише с синей рубашкой, и оттуда доносилось, как он ругает рукава.

Арви надела единственный приличный китель и поехала на страховую палубу.

Юрист оказался молодым, вежливым и совершенно непробиваемым. Он развернул к ней экран с рапортом по «Лейнику» и показал пальцем на строчку.

— Время герметизации отсека указано с расхождением в четыре минуты между вашим журналом и журналом борта пострадавшего.

— У пострадавшего борта отказали часы. Вместе со всем остальным. Мы там именно поэтому и оказались.

— Я понимаю, капитан Гота. Но расхождение есть.

— Хорошо, — сказала Арви. — А что мне с ним сделать? Вернуться назад и заново их спасти, с правильными часами?

— Вам нужно предоставить заверенное объяснение расхождения. С подписью старшего офицера и судового врача.

— Вы три недели искали эти четыре минуты?

Юрист улыбнулся так, будто она сделала ему комплимент.

Из конторы она вышла с перечнем документов длиной в ладонь и с твёрдым ощущением, что банк, который её терпит, скоро терпеть перестанет. У лифта Арви сделала то, что делала всегда после страховой: купила в автомате сладкую бурду — аналог кофе и выпила его залпом, обжигаясь.

* * *

Аюда жила на третьем жилом уровне, в двух сдвоенных каютах, которые при известном воображении и шести детях можно было назвать шикарной квартирой. Воображения у Аюды хватало, детей тоже, поэтому гостей она сажала в той каюте, где из стены выдвигался стол, а детей запирала в другой, откуда то и дело что-то падало.

Ива пришла раньше Арви и уже сидела с ногами на откидной лавке, покручивая в руке стакан с чем-то зелёным.

— Это с Сольвейг, — сказала она вместо приветствия. — Мне прислали, пока там узел не лёг. Пей, пока есть.

Арви отпила и закашлялась. Ива осталась довольна.

— Ну, — сказала Аюда, выставив на стол миску с тёплыми лепёшками и сев наконец, что с ней случалось редко. — Рассказывай.

— Страховая потеряла четыре минуты…

— Про страховую потом. Он писал?

— Кто? — Арви притворно округлила глаза.

— Не делай такое лицо, ты сама знаешь, кто.

Аюда была женщина бурная, она умудрялась проживать свою жизнь и жизни всех своих друзей, и еще воспитывала детей и работала на ужасно сложной, но с точки зрения самой Аюды скучной работе — инженером-нейротехником, прямо из дома, поэтому ее очень интересовало все, что происходит у тех, кто дома не бывает.

Арви взяла лепёшку и начала отрывать от неё края, чтобы занять руки.

— Я его удалила из своей жизни.

— Ты его удаляла уже три раза, — сказала Аюда. — Или четыре. Ива, сколько?

— Я сбилась на Феоде, — сказала Ива.

— В этот раз я не открываю новости с Таврики.

— А это ещё зачем? — Аюда подалась вперёд, и глаза у неё заблестели, как у следователя, почуявшего расхождение в четыре минуты. — Что там такое в новостях?

— Ничего там нет. Просто не открываю, потому что Таврика равно Рилан.

— Не открывает она! Ива, ты слышишь? Значит, что-то там есть.

— Может, у человека просто здоровая гигиена, — сказала Ива без всякой убеждённости.

— У неё? Здоровая гигиена?

За стенкой что-то с грохотом упало, и детский голос сообщил, что это не он. Аюда даже не повернула головы.

— Я тебе в прошлый раз что сказала? — продолжала она. — Я тебе сказала: вот прилетишь на Тессу, сядешь вот тут, и я всё из тебя вытяну. Сидишь?

— Сижу.

— Ну?

— Мик пошёл на свидание, — сказала Арви.

Это сработало. Аюда откинулась назад, забыв про Рилана, и прижала ладонь к груди.

— Божечки мои, я думала скорее загадку Тихих разгадают, чем он найдет себе женщину. С той? С галереями?

— С той.

— В какой рубашке?

— В синей.

— Я же ему говорила, что синяя тесная в плечах!

— Я ему тоже говорила. Он сказал, что будет сидеть прямо и не двигать руками, мол, эта рубашка придает ему уверенности.

— Весь вечер?

— Весь вечер.

Ива засмеялась первой, за ней Аюда, и Арви тоже расхохоталась, громко и с облегчением, потому что про Мика говорить было легко, а про Рилана она не знала, что сказать даже себе. Аюда утёрла глаза и уже открыла рот, чтобы вернуться к допросу, когда у Арви на запястье завибрировал коммуникатор.

Три коротких, пауза, три коротких. Так Пиц настроил срочные сводки Дальней спасательной службы, и Арви за шесть лет выучила этот ритм всем телом.

— Подожди, — сказала она и развернула экран.

Сводка шла с узла Ольты, с пометкой о задержке. Арви прочла первую строку и перестала слышать, что говорит Аюда.

Станция «Кантип», орбита Таврики. Отказ реактора, разрушение стыка магистралей. Разгерметизирована половина объёма. Девяносто человек в трёх уцелевших карманах, связь с ними прерывистая. Расчётный запас воздуха — около девяти суток от момента аварии. Сигнал шёл до узла несколько часов. Требуется малый корпус для слепого перехода, не менее пяти спасателей в скафандрах для резки, медицинский отсек, размещение на девяносто человек.

Ниже, в графе отклика, было пусто. Никто не взял, даже Венни.

— Что там? — спросила Ива, уже без улыбки.

— «Кантип», — сказала Арви.

Она знала эту станцию: старую, тесную, с кривыми коридорами и одним приличным баром у пассажирского шлюза. Там подавали горький тёмный чай в толстых стаканах, а от двери было видно лифт с планеты, и если долго сидеть лицом к нему, то научишься узнавать по походке человека в длинном плаще ещё до того, как откроются створки. Шесть лет она прилетала туда, садилась лицом к лифту и ждала.

Бар был в той половине, что у пассажирского шлюза. Какая половина уцелела, в сводке не говорилось.

И ещё она знала то, что знал каждый, кто хоть раз бывал на Таврике. Других станций у планеты не было, и пока «Кантип» висит на орбите дырявым, с Таврики не улетит никто, ни один человек на двух континентах.

— Девяносто человек, — сказала она вслух, считая уже совсем другое. — Сто четыре тела на воздух и воду, с нашими. Слепой переход, потом машина остывает. Пять в скафандрах, у меня четверо. Медотсек…

— Арви, — сказала Аюда.

— Это наша работа. Это ровно под «Стриж», никто больше не пролезет.

Она уже стояла, и лепёшка, от которой она отрывала края, лежала на столе растерзанная. Аюда посмотрела на неё и ничего не спросила про Рилана, хотя, судя по лицу, очень хотела.

— Иди, — сказала Ива. — Мы тут сами доедим.

Арви нажала отклик. Графа под сводкой заполнилась: «Стриж», капитан Гота, принято. Потом она поцеловала Аюду в макушку, Иву в щёку и вышла в коридор, на ходу вызывая Тобиаша.

* * *

Дальше время разбилось на крупные фрагменты, большая часть из которых проходила на полном автомате у команды.

Тобиаш ответил на втором сигнале, как будто сидел у коммуникатора и ждал. Выслушал, отрапортовал «принял» и отключился, а через минуту в общем канале экипажа появилось его сообщение, короткое, без единого лишнего слова: сбор на борту, три часа, без исключений.

Бажена сообщила, что насос соберёт за два. Гвидо сообщил, что за полтора, если Бажена не будет мешать. Арви не стала вмешиваться.

Служба на Тессе потребовала подтверждения груза, класса корпуса и списка экипажа. Арви диктовала на бегу, в лифте на докову палубу, и дежурный дважды переспрашивал, потому что лифт гудел. Она переслала ему спецификацию «Стрижа» в спасательной конфигурации и попросила окно на выход раньше очереди. Дежурный задумчиво сообщил, что окно есть через четыре часа. Арви резко ответила, что надо через три, и он, помолчав, нашёл через три.

На складе у дока она сама пересчитала баллоны. Регенерационных картриджей не хватало на сто четырнадцать тел до конца операции, и она докупила их в кредит, подписав бумагу, на которую старалась не смотреть. Концентрат для Мика, воду, подвесные койки. Пиц, выдернутый из какого-то бара и благоухающий чужими феромоновыми метками, уже сидел в рубке и выторговывал у Ольты расписание связи, тараторя сразу в два канала.