Эхо Торны, или Секреты маленькой панночки

В некоторые дни, когда я тайно прибегала на конюшню и подглядывала за его работой, он странно шатался и что-то всё время бурчал себе под нос, но его бормотание меня больше не пугало. Мне казалось, что человек, который так хорошо относится к лошадям, не может быть плохим.

Какое-то время всё шло замечательно, конюх, увидев меня, ласково улыбался и больше не плакал. Но однажды всё изменилось.

В тот злополучный день я прибежала на конюшню как обычно. Последнее время я осмелела настолько, что приносила из дома то морковку, то яблочко, чтобы покормить белую лошадку. Конюх как раз заканчивал запрягать лошадь и, увидев меня, хитро прищурился:

— Хочешь на бричке покататься, панночка? Поедем со мной, тут недалеко. До соседней деревни к родственникам моим заедем, проведаем их — и сразу обратно. Баба Полина и заметить не успеет, а мы ей гостинцы привезём.

Его приглашение покататься казалось таким простым и безопасным, что я, забыв про все запреты, радостно залезла на деревянное сиденье и замерла там, предвкушая гостинцы. Старик тут же накрыл меня сверху тяжёлым, пахнущим пылью и сухой соломой брезентом:

— Сиди тихо, маленькая, чтоб на дороге не увидел никто.

Бричка лениво тронулась, и мы покатили за околицу.

Сначала мне было очень весело: я тайком приподнимала жёсткий край брезента, разглядывала луга, пробегавшие мимо, и радовалась приключению.

Внутри меня закипал безумный восторг. Мне, маленькой городской девчонке, казалось, что я попала в настоящую сказку, где я — самая взаправдашняя королева, а этот хмурый старик везёт меня в моё тайное королевство.

Тяжёлый брезент над головой пах старой пылью, конским потом и чем-то ещё, и этот густой, сложный запах казался мне лучшим ароматом на свете — запахом настоящей воли.

Лошади мерно покачивали головами, их лоснящиеся крупы блестели под полуденным солнцем, точно начищенное серебро, а от каждого удара копыт по сухой земле вверх взлетали крошечные фонтанчики пыли.

Проезжая мимо озера, на котором недавно доказывала всем, что умею плавать, я осторожно выглянула из-под брезента.

Витька и вся его ватага купались, поднимая кучи брызг и оглушительно визжа у берега. Я не выдержала и стала махать им с брички руками, кто-то из пацанов меня заметил и помахал мне в ответ.

— Ой, а можно во-он тех ребят взять с нами за гостинцами, — спросила я старого конюха, указывая на парней у озера. Но он повел себя странно.

— Прячься скорее, — сказал мне он. — Тебя никто не должен видеть. Обойдутся они без гостинцев. Это только тебе разрешено на бричке ездить.

Я спряталась снова под брезент, затаила дыхание, и злорадно подумала: «Вот пусть Витька теперь лопнет от зависти! Я сама, без всяких пацанов, на настоящей бричке за деревню уехала!»

Кони шли спокойным, размеренным шагом, колёса мирно шуршали по пыльной колее и незаметно для себя я заснула, накрытая брезентом.

Когда проснулась, начало смеркаться.

Мы действительно благополучно доехали до соседней деревни, старик недолго переговаривался у забора с незнакомыми людьми, взял какие-то свёртки, и мы повернули назад.

Дело было сделано, мы возвращались домой, но мне наскучило это однообразное путешествие. Гостинцы мне тоже не очень понравились.

Это были какие-то два пыльных свертка, которые конюх просто положил в телегу. Третий сверток он развернул, достал большую бутылку с тёмной жидкостью внутри и начал постепенно отпивать из нее странно пахнущую жидкость.

Пыльная дорога тянулась бесконечно, я хотела пить и есть, а внутри проснулся липкий детский страх: мы слишком долго возвращались домой.

Я стала капризничать, сбрасывая с головы душную ткань:

— Домой хочу! Отвезите меня скорее к бабушке Полине!

Но конюх реагировал странно. Он словно перестал меня слышать. Старик держал поводья в руке, бормотал себе под нос бессвязные слова, то обращаясь к кому-то невидимому в лесной чаще, то вдруг резко поворачивался ко мне:

— Не бойся, панночка... Не бойся, милая. Я тебя спрячу. Ироды проклятые, гнездо наше разорили, всё отобрали, коней угнали...

И от его безумного шёпота мне снова стало по-настоящему жутко, слёзы покатились сами собой, и я зашмыгала носом, стараясь не реветь во весь голос.

С каждым новым глотком из бутыли бормотание старика становилось всё тише, язык его заплетался, а движения делались совсем вялыми. У лесного озера конюх вдруг тяжело повернулся ко мне, сунул в руки натянутые вожжи и прохрипел:

— На, хочешь подержать? Порули лошадками сама. Ты сможешь, знаю.

Я инстинктивно намертво вцепилась маленькими пальцами в эти тяжёлые, грубые ленты, и испуганно замерла на сиденье. Старик тут же завалился боком на деревянный борт и крепко заснул, оглушительно захрапев на всю округу.

Я осталась одна в медленно ползущей бричке посреди безлюдной дороги, сжимая в одной руке поводья, а другой вытирая текущие по лицу слёзы. Мне было безумно страшно случайно дернуть поводья не в ту сторону, и я просто сидела, не шевелясь, чувствуя, как лошади упрямо и лениво продолжают идти вперёд по широкому пыльному тракту.

Неизвестно, что стало бы со мной потом, но, ощутив, что натянутые вожжи больше не мешают, умные животные сами, без единой команды, описали широкий круг возле лесного озера и направились прямиком к Торне.

Когда телега наконец с тихим скрипом подкатила к воротам конюшни, оказалось, что меня уже вовсю разыскивают чуть ли не всей деревней.

Пацаны, которые купались на озере, сначала никому ничего не сказали и прибежали в деревню, как ни в чём не бывало. И только когда бабушка Полина подняла на ноги всю Торну, испуганный Витька наконец признался отцу, что видел, как городскую девчонку увозил из деревни пьяный конюх.

Бабушка Полина стояла у конюшни, бледная как полотно, крепко сжимая в руках холщовый фартук, а соседи как раз собирались прочёсывать окрестные болотные кусты.

Я тихо, боясь глянуть на бабушку, сидела на облучке — маленькая, зарёванная, но упрямо державшая в кулачках вожжи. Бабушка молча сняла меня с телеги и строго посмотрела на старого конюха, который, проспав в телеге почти весь вечер, немного протрезвел и теперь таращился на меня непонимающе. Он совсем не помнил, как маленькая девочка оказалась в его бричке.

Дома меня покормили и уложили спать, но заснуть я не могла и долго ворочалась на кровати. Мне было очень стыдно, что я не исполнила своего обещания — не ходить к лошадкам, да и никаких гостинцев бабушке мы, как оказалось, не привезли.

Через пару дней на конюшню повесили огромный замок, а старого конюха я в Торне больше никогда не видела. Он просто исчез.

Соседки у колодца шептались, глядя неодобрительно мне вслед, и от их разговоров мне становилось не по себе. Они говорили, что конюха «убрали за длинный язык, а может и совсем убили, потому что от этих можно всего ожидать».

Я попыталась выяснить у бабушки, что же случилось, но она только сухо объяснила:

— Старый он стал, совсем немощный, его в другое село к сестре отправили, она за ним присмотрит. Вот и всё. А ты кушай блинчики.

Но потом она прошлась по дворам, и старые кумушки перестали шептаться и глядеть на меня неодобрительно. Бабушку Полину в деревне уважали и немного побаивались.

История со старым конюхом так и осталась для меня безответным, тревожным вопросом: почему он хотел меня спрятать, почему постоянно утверждал, что мою «кровь тянет к лошадям», и куда он потом делся?

Я попыталась выведать это у ребят, но деревня умела молчать.

Вскоре лето пошло на убыль, тёплые дни отгорели, уступив место сырой белорусской осени. Я уехала обратно в свой город, в привычную суету постоянных забот. Но Торна меня не отпускала. Она ждала...

Глава 4

Дочка своего папы

На следующее лето мы приехали в Торну уже всей семьёй: мои родители взяли небольшой отпуск от повседневных рабочих дел.

Я чувствовала себя совсем взрослой — скоро должна была пойти в школу.

Дни стояли жаркие. Небо над деревней синело до звона, а по вечерам на огородах одуряюще пахло нагретой за день укропной ботвой и спелой клубникой.

У меня было много планов на это лето. Хотелось как можно скорее пробежаться по пыльной деревенской дороге, заглянуть во все дворы и узнать, все ли ребята уже здесь. Но сильнее всего внутри горело любопытство: приехал ли Влад?

Его отец, простой рабочий на заводе, постоянно отправлял парня в Торну на всё лето к своей двоюродной сестре, подальше от душного города. А вот про его мать в деревне никто не рассказывал, и я почти ничего о ней не знала.

За год я заметно вытянулась, но наш огромный дом, разделённый забором, всё так же казался мне большим и таинственным. Мне тогда казалось, что он — огромный живой организм, который дышит, скрипит половицами и что-то тщательно от нас скрывает.

У здания было два входа: один вёл в нашу половину, а второй скрывался за забором с большой калиткой. И из-за неё всегда доносились манящие звуки — звенели детские голоса, хлопали двери, а из окна за кустами сирени обычно пахло чем-то незнакомым и вкусным.

Меня всегда манила эта закрытая калитка, разделявшая бабушкин дом надвое. Она была для меня как граница в другое королевство, куда детям вход был строго запрещён, и от этого желание заглянуть туда становилось просто невыносимым.

В то утро взрослые шумно отмечали наш приезд, устроив большое застолье в доме. В открытые окна дул лёгкий ветерок, колыша тюлевые занавески. Я выскочила погулять во двор, подошла к калитке и заглянула через щелку вглубь незнакомого двора.

Там среди кустов летал красивый мяч, звучал детский смех и играли две девочки. Они были одеты в яркие красивые платья, и мне ужасно захотелось поиграть вместе с ними.

Я начала дёргать калитку изо всех сил. Старые доски, нагретые полуденным солнцем, обжигали ладошки. Калитка не поддавалась — она была наглухо заколочена, но я тогда этого не знала.

Пока я пыхтела, на крыльцо той второй половины дома вышел мужчина.

— Тебе чего тут надо, малая? — негромко спросил он. Он смотрел на меня странно и немножко пренебрежительно.

— Я вон с теми детками поиграть хочу! — звонко, не смущаясь, ответила я, кивнув в сторону кустов, где в глубине чужого двора бегали дети.

— Они всё равно скоро уезжают домой в город, да и эта калитка не открывается, — покачал головой мужчина. — Не удастся тебе с ними поиграть. Ты сама-то чья будешь?

— Я дочка своего папы! — гордо заявила я, хотя странный тон в его голосе немного задел меня.

— А-а... Викентия, что ли? Он тоже приехал? — теперь в его голосе вместо пренебрежения проскользнули какие-то другие нотки. Он пристально смотрел на меня несколько минут, молча, и вдруг сказал:

— Ну-ка, подожди.

Он ушёл и через пару минут вернулся, держа в руках огромный, щедрый кусок хлеба, на котором ровным слоем лежали куски ярко-розовой рыбы.

— На, держи, — мужчина протянул мне бутерброд через забор. — И беги обратно. Кстати, папе привет передай, а бабушке... скажи, что мне очень жаль, что так вышло. Не забудешь сказать?

Я кивнула, схватила угощение, сказала: «Спасибо, передам обязательно» и во весь дух припустила обратно. Бежать было недалеко, всего-то до дверей на нашей половине. Но я неслась сломя голову, сжав пальцы, изо всех сил прижимая бутерброд к платью и жутко боясь, что рыба соскользнёт и упадёт прямо в пыль.

Сияющая от восторга, я ворвалась в комнату, где сидели взрослые, победно сжимая в руке роскошный бутерброд.

— Ната, где ты это взяла? — строго спросила моя мама.

— Дядя, который живёт с другой стороны дома, дал! — звонко отрапортовала я. — А ещё он просил сказать бабушке, что ему очень жаль, а папе передать привет.

В комнате повисла оглушительная тишина. Смех оборвался. Взрослые испуганно переглядывались, косясь со страхом на бабушку Полину и ожидая её реакции.

— Давайте я у неё это заберу, — моя мама первая не выдержала напряжения, её голос дрожал. — Наточка, доченька, отдай мне бутерброд, ну же...

Понимая, что сейчас у меня отберут ценную добычу, я мгновенно спрятала бутерброд за спину. Отдавать его мне почему-то совершенно не хотелось.

И тут раздался голос бабушки. Она сидела прямо, монументальная и спокойная, но в её глазах была странная печаль.

— Не трогайте ребёнка, — тихо, но веско произнесла бабушка Полина, и все за столом мгновенно притихли. — Оставьте её в покое.

Бабушка перевела взгляд на стену, разгородившую дом на две половины, и на её красивом лице появилась едва заметная улыбка.

— Значит, ему очень жаль... — она тихо улыбнулась, немного помолчала и потом сказала: — Ну что ж, раз ей дали этот бутерброд... значит, они её признали своей.

Больше никто не посмел сказать ни слова. Тема была закрыта раз и навсегда. Мне разрешили оставить у себя этот ценный трофей.

Но в комнате за столом воцарилось молчание. Все сидели тихо, каждый думал о чём-то своём. И вдруг тётя Вера, папина сестра, запела. Просто закрыла глаза и завела:

— Что стоишь, качаясь, тонкая-я рябина-а...

Мама тут же подхватила, тихонько так, а папа загудел своим басом. Они сидели все вместе и пели. Бабушка Полина тоже пела, но странно, глядя в серую стену дома, будто кого-то видела на той половине дома. Мне от её изменившегося голоса стало даже как-то не по себе.

Взрослые пели и, казалось, про меня совсем забыли. Я воспользовалась моментом: зажала в руке бутерброд, чтобы рыба не соскользнула, и на цыпочках попятилась к печке. Главное было — не скрипнуть половицей. Я быстро поставила ногу на тёплый выступ печки и потихоньку залезла наверх.

Здесь, на старых одеялах, было безопасно и пахло сухой мятой. Я уселась, поджав ноги, и наконец-то надкусила бутерброд. Он был солёным, но тем не менее рыба оказалась вкусная, хотя поначалу я не совсем разобралась, нравится мне или нет этот странный вкус.

Я жевала и думала: почему они все такие грустные из-за обыкновенного бутерброда и что там, за этой глухой калиткой, на самом деле прячется...

***

Я открыла глаза в душном купе, и стук колёс немецкого экспресса вернул меня из прошлого. Только теперь, спустя десятилетия, я наконец-то понимала то, что не могла осознать маленькая девочка на печке.

Тот кусок хлеба с красной рыбой, переданный чужим мужчиной через забор, был не чем иным, как признанием, которое я получила от бабушкиного рода в обход всех советских паспортов. На той половине дома знали: у сына Полины и Ивана есть дочь. И эта девочка — их плоть и кровь...

— Уважаемые пассажиры, наш поезд прибывает на станцию Берлин-Главный, — вежливый голос немецкого диктора в динамиках вагона заставил меня вздрогнуть.

Немецкий экспресс плавно замедлял ход, вкатываясь под огромный стеклянный купол столичного вокзала. За окном замелькали ровные перроны, надписи на немецком языке и спешащие люди в строгих пальто. Я аккуратно закрыла кожаную папку, спрятала ноутбук в сумку и поднялась со своего места.