Алехо. Рыцарь непрочитанных книг

Алехо задумался на секунду, потом его лицо снова озарила та же твёрдая, солнечная уверенность.

«Тогда, друг мой, я буду знать, что сделал всё, что мог. Я выследил его. Я назвал его Змеем. Я показал, что его заметили. Иногда… иногда этого достаточно. Чтобы следующий, кто увидит след, уже знал, что это не просто след. А знак. Знак того, что за порядком вещей нужно следить. Что за честь нужно сражаться. Пусть даже… одним воображаемым копьём против целой ночи».

И в его голосе не было трагедии. Была лишь спокойная, непоколебимая решимость солдата, который стоит на посту, даже если всё королевство давно уснуло.

Суд над пустой миской

Утро в Низине начиналось со скрипа журавля у колодца и запаха дыма из очагов. В центре деревни, у глинобитной стены самого большого дома – постоялого двора «У Спящего Веприка» – уже собрался народ. Хозяин, толстый бородач по имени Бартоло, орал на худого, трясущегося от страха и голода человека в лохмотьях.

«Вор! Шельма! – гремел Бартоло, потрясая пустой деревянной миской. – Сожрал целую порцию похлёбки, а платить нечем! Я тебе, бродяге, милость сделал, накормил с вечера в долг, а ты утром глаз не кажешь! Где деньги?»

Бродяга, прижимая к груди котомку, бормотал что-то невнятное, его впалые глаза метались, ища спасения. Толпа зевак гудела, кто сочувственно, кто со злорадством. Никто не вмешивался. Таков был порядок: не можешь заплатить – терпи позор, а то и побои.

И тут в круг, расступившись перед его непоколебимой, хоть и неказистой фигурой, вошёл Алехо.

Он не вбежал, не закричал. Он вошёл с тем же выражением сосредоточенной серьёзности, с каким изучал следы «Змея». Его взгляд перешёл с красного лица Бартоло на бледное, испуганное лицо бродяги, а затем на пустую миску в руках хозяина.

«Сеньор хозяин, – воззвал Алехо, и голос его, обычно тихий, прозвучал удивительно звонко и чётко. – Я вижу, здесь вершится суд. Позвольте же и мне, странствующему рыцарю, взглянуть на улики!»

Бартоло смерил его взглядом, полным презрения. «Тебе-то что, Башенный? Опять своё нос суёшь? Он – вор! Доказательство – вот!» Он ткнул миской чуть ли не Алехо в лицо.

Алехо не отстранился. Он взял миску из рук ошеломлённого Бартоло с такой торжественностью, будто принимал священную чашу. Поднял её к утреннему свету, заглянул внутрь, затем перевернул. С минуту он молча изучал её, будто на дне был начертан тайный знак.

Толпа затихла, заворожённая этим спектаклем. Даже Бартоло на мгновение онемел.

«Улика… да, – наконец произнёс Алехо, медленно опуская миску. – Но улика не воровства, сеньор. А великой нужды». Он повернулся к бродяге, и взгляд его стал не суровым, а проницательно-мягким. «Посмотрите на него. Щёки впали, глаза горят лихорадочным огнём не сытости, а долгой голодной дороги. Его платье – не одежда, а прах былых надежд. Это не вор. Это – Скиталец, Испытуемый Голодом. Его преступление – не в том, что он взял похлёбку. А в том, что Голод – могущественный и жестокий тиран – заставил его забыть о долге перед трактирщиком».

Он снова обратился к Бартоло, и в его тоне появились почти патетические нотки.

«И вы, сеньор! Вы в гневе своём не разглядели! Вы не просто накормили голодного. Вы вступили в единоборство с самим Тираном Голодом! Вы нанесли ему удар – полной миской тёплой похлёбки! Это ли не подвиг?»

Бартоло открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли. Логика Алехо была настолько искренней и настолько… другой, что на неё невозможно было тут же найти привычный, грубый ответ.

Алехо же, воодушевлённый, продолжал, обращаясь уже ко всей толпе:

«И что же мы видим? Подвиг совершён! Тирану нанесена рана! Но вместо того, чтобы праздновать победу, мы судим раненого солдата этой битвы!» Он указал на бродягу. «Разве справедливо? Разве по-рыцарски?»

Он вынул свой тощий кошелёк, тот самый, где после монеты нищему оставалось всего пара жалких медяков, и с тем же торжественным видом положил их на ладонь Бартоло.

«Вот. Плата не за похлёбку. А за честь быть соучастником в победе над Голодом. И за урок, который этот Скиталец нам всем преподал: даже тиран не может отнять у человека право на сострадание. Если, конечно, мы не отдадим это право сами».

Наступила полная тишина. Бартоло смотрел на медяки на своей ладони, будто впервые видел монеты. Бродяга перестал дрожать и смотрел на Алехо с немым, животным изумлением. Толпа замерла.

И тут из-за спин зевак раздался голос Эстебана. Он вышел вперёд, и в руке его был не блокнот, а… пустой.

«Хозяин, – сказал Эстебан своим ровным, безэмоциональным голосом, который в данной ситуации звучал смертельно серьёзно. – Он говорит, по сути, вот что. Вы можете забрать эти монеты и считать себя правым. А можете вернуть их ему, оставить себе похлёбку и считать себя… человеком. Как-то так».

Этот простой, циничный перевод «ереси» Алехо на язык повседневности подействовал как удар. Бартоло покраснел ещё больше, но уже от другого чувства – смутной, неприятной смеси стыда и растерянности. Он швырнул медяки обратно Алехо, который поймал их на лето с ловкостью, неожиданной для его вида.

«Да пошёл ты со своей победой! – буркнул трактирщик. – И уводи своего… Скитальца. Чтобы духу его тут не было!»

Бродяга, не веря своему счастью, шмыгнул в ближайший переулок. Алехо же с достоинством поклонился Бартоло.

«Ваше великодушие будет воспето, сеньор. Эта история займёт достойное место в летописях Арконии».

Толпа медленно расходилась, перешёптываясь. Никто не смеялся. Было ощущение, что все только что стали свидетелями чего-то важного, но не могли понять – чего именно.

Алехо, сияя, подошёл к Эстебану. В его глазах горел тот самый восторг открывателя.

«Видел, друг? Видел? Это же чистейшей воды дракон Равнодушия! Мы его сегодня не убили, конечно… но заставили отступить! Он выпустил свою жертву! Мы сделали это!»

Эстебан смотрел на его сияющее лицо, на эти глаза, полные веры в только что разыгранную сказку. И впервые он не хотел разубеждать. Он просто кивнул, чувствуя странную, необъяснимую теплоту где-то под рёбрами.

«Да, – тихо сказал он. – Сделали. Каким-то чудом… сделали».

А где-то на краю толпы, притаившись в тени забора, стояла Альдонса. Она пришла сюда, услышав шум, и видела всё. Видела, как этот «дурак» своим словом остановил драку. Как он превратил жалкого воришку в «Скитальца», а жадного трактирщика – в участника «подвига». Она видела, как мир на её глазах на миг перевернулся и показал другую, странную, но удивительно крепкую изнанку.

И когда Алехо, уходя с Эстебаном, на секунду встретился с её взглядом, он не поклонился ей как «даме». Он просто подмигнул. Быстро, по-мальчишески. Как соучастнику в большой, важной игре.

Альдонса не ответила улыбкой. Она просто медленно, почти незаметно, кивнула. И в этот момент она поняла, что уже не может просто «отвернуться». Она в игре. Игра странная, опасная, непонятная. Но игра.

Зверь, который не знает своего имени

Жара стояла недвижимая, тяжёлая, как свинцовое покрывало. После истории у трактира Алехо и Эстебан вышли за околицу. Дорога вилась вдоль высохшего русла ручья, усыпанного растрескавшейся глиной и острым камнем. Ветер, если он и был, лишь перекатывал клубы пыли с одного места на другое.

Именно там, в тени под вывороченным корнем старой ивы, они нашли его.

Это был пёс. Вернее, то, что от него осталось. Рыже-бурого окраса, костистый, с длинными, неухоженными клочьями шерсти. Он лежал на боку, тяжко дыша. На его боку зияла рваная рана, уже почерневшая от мух и гноя. Он даже не зарычал, когда они приблизились. Его жёлтый, мутный глаз просто смотрел в пустоту, полную боли и полного, животного непонимания.

Эстебан остановился, привычным жестом потянувшись к блокноту, чтобы зафиксировать ещё один образ страдания в этом мире. Но рука замерла на полпути. Что тут записывать? Смерть? Она была слишком обыденна.

Алехо же не остановился. Он медленно, не пугая, подошёл и опустился на корточки перед зверем. Не как перед собакой. Как перед… равным, попавшим в беду.

«Смотри-ка, – прошептал он, и в его голосе не было ужаса, а лишь глубокая, сосредоточенная печаль. – Ещё один воин, павший на поле брани, о которой мы даже не знаем».

Он не трогал рану сразу. Он просто сидел. Минуту. Две. Пёс с трудом повернул голову, уставившись на него. В его взгляде не было надежды – лишь тупая покорность судьбе.

«Знаешь, странник, – тихо заговорил Алехо, обращаясь скорее к псу, чем к Эстебану. – Они самые несчастные. Звери. Им даны клыки и когти, им дана ярость и преданность… но не дано Слова. Они не могут назвать свою боль. Не могут попросить о помощи. Они просто… несут её. Молча. Как этот. Он сражался с чем-то. С сородичем? С колючей проволокой? С пьяным путником? Мы никогда не узнаем. Его история навсегда останется немой».

И тут Алехо сделал нечто странное. Он снял свой потрёпанный камзол, а под ним оказалась старенькая, выцветшая рубаха. На её груди, у ворота, когда-то была вышита тонкая, почти стёршаяся нитью буква «А». Он взял её за подол и, с силой дернув, оторвал длинную полосу ткани. Действие было обдуманным, почти ритуальным.

«Он не знает своего имени, – продолжал Алехо, смачивая ткань водой из своей фляги. – И я не могу дать ему своё. Но я могу дать знак. Знак того, что его увидели. Что его боль… была названа».

И он начал обрабатывать рану. Неловко, без настоящих навыков, но с невероятной, трогательной тщательностью. Он смывал гной, стараясь не причинять лишней боли, и его пальцы, грубые и неуклюжие, были поразительно нежны. А затем он обмотал очищенную рану той самой полосой от своей рубахи, с вышитой инициалом внутрь, к коже зверя.

«Вот, – сказал он, завязывая узел. – Теперь твоя боль не безымянна. Она под моим знаком. А значит… она имеет значение».

Пёс слабо лизнул ему руку. Один раз. Потом снова уставился в пустоту, но дыхание его, казалось, стало чуть ровнее.

Эстебан стоял и смотрел. Он смотрел на эту сцену – человека в одной рубахе, склонившегося над умирающей тварью, на эту жалкую, бессмысленную с точки зрения выживания трату последней влаги и последнего клочка ткани. И в нём не рождалась насмешка. Рождалось нечто иное – огромное, давящее понимание.

Он видит боль даже там, где её не принято замечать, – подумал Эстебан, и мысль эта была не записью, а ударом. И даёт ей имя. Делает её значимой. Как он сделал значимой мою… мою хроническую, безымянную тоску.

И он представил на миг Альдонсу. Её руки. Её спину. Её молчание. Он понял, что Алехо сделал и с ней то же самое. Назвал. Превратил тяжкий труд в «Хранение Источника». Превратил её усталость в знак долга. И, возможно, этим спас её от того, чтобы просто сломаться под тяжестью, которую никто не замечал.

А что он назвал во мне? – внезапно подумал Эстебан с лёгким ужасом. Летописца абсурда? Свидетеля? Или… соучастника?

А в это время Альдонса, стоявшая у окна своей хижины и глядевшая в сторону холма с Руинами (она уже не могла отделаться от этой привычки), размышляла о нём.

Он был не таким, как все. Не таким, как сын мельника, который смотрел на неё, оценивая грудь и бёдра. Не таким, как старики, что видели в ней лишь рабочие руки. Алехо смотрел сквозь. И от этого взгляда, странного и непривычного, она не чувствовала себя голой. Она чувствовала себя… одетой. Одетой в невидимые, но прочные одежды «Хранительницы». И в этих одеждах её усталость казалась не проклятием, а доспехами. Её тяжёлые руки – не клячей, а инструментом.

Она думала о его словах у костра (слухи о его ночных беседах уже ползли по деревне). О «протоколе». О «внутреннем компасе». И ей, привыкшей жить по простым, жёстким правилам – встать, работать, спать, – эта идея показалась не безумием, а… строгой, прекрасной дисциплиной. Своей собственной. Рыцарской дисциплиной у колодца.

А что, если он прав? – робко подумала она, впервые позволив этой ереси проникнуть в самую глубь сознания. Что, если у моей жизни, у этого ведра, у этой хижины… есть не только тяжесть, но и честь? Его честь – видеть драконов. Моя – носить воду. Но разве это не одно и то же? Служение?

И, к своему собственному изумлению, она обнаружила, что мысль эта не пугает. Она согревает. Как далёкий огонь в ночи, который виден с её холма. Она пока не решается подойти к нему. Но знать, что он есть – уже меняет холод внутри.

Алехо тем временем поднялся, потянулся. Он выглядел усталым, но довольным.

«Всё, что мы можем, – сказал он Эстебану, глядя на пса, который теперь спал тяжёлым, но уже более спокойным сном. – Это свидетельствовать. Свидетельствовать о боли, о несправедливости, о красоте. И давать им имена. Чтобы они не потерялись в немом хаосе мира. Это и есть наш долг, друг мой. Наш единственный и главный подвиг».

Эстебан молча кивнул. Он больше не был просто наблюдателем. Он был свидетелем. И это было страшнее и важнее всего, что он делал в жизни. Он посмотрел на Алехо, на его простодушное, озарённое внутренним светом лицо, и понял, что этот человек не просто верит в сказку.

Он живёт внутри неё. И дверь в эту сказку он оставляет открытой для всех. Даже для циничного летописца. Даже для усталой женщины у колодца. И этот страшный, прекрасный факт уже нельзя было игнорировать.

Первый вызов

Слух о том, что Башенный ищет «Змея-Похитителя», дополз и до ушей реальных виновников. Ими оказались не мифические твари, а двое парней из соседней деревни – братья Виго. Грубые, недалёкие, они промышляли мелкими кражами, когда выпивали. Узнав, что какой-то городской сумасшедший объявил на них «рыцарскую охоту», они сначала хохотали. Потом злость взяла верх. Над ними смеялись часто, но чтобы какой-то жалкий идальго из руин? Это было оскорбительно.

Они решили устроить ему «встречу». Не для расправы – для унижения. Чтобы посмеяться последними и раз и навсегда отвадить его от своих дел.

Вечером, когда тени стали длинными, а Алехо с Эстебаном возвращались к сторожке, на узкой тропе, сжатой с двух сторон зарослями дрока, их ждала засада.