Параллельный горизонт

— Захаров, слушай меня и не перебивай! — Климов перегнулся через стол радиостанции, прижимая гарнитуру к самому рту. — Если ты сейчас перекроешь задвижку на устье, ты створишь газовый пузырь! У тебя метан под давлением упрется в мой нижний конец колонкового снаряда. По закону Паскаля весь ваш гидроудар устремится ко мне вниз на сто сорок метров! Мою буровую установку просто сдует с направляющих гусениц вместе с тепляком!

— А мне что делать?! У меня люди сероводородом задыхаются! Степанов! — крикнул Захаров кому-то в сторону. — Не трогай байпас, идиота кусок! Руки сорвет!

— Захаров! — перекрывая шум эфира, крикнул Климов. — У вас на станке стоит ручной дроссельный клапан на байпасной линии слива раствора! Ты помнишь его устройство?!

«Помню! Бронзовый игольчатый клапан на сорок миллиметров!»

— Открути его на полтора оборота! Не больше и не меньше! — быстро заговорил Климов, мысленно восстанавливая схему гидравлики старых советских станков, которую изучил еще на младших курсах горного института. — Ты сбросишь избыточное давление в свой шламовый амбар, но удержишь противодавление на пласт! В это же время мой машинист вручную переключит гидравлику и даст встречный подпор промывки снизу! Мы зажмем аномальный пласт с двух сторон, как в гидравлических тисках!

На той стороне радиоэфира наступила короткая секунда замешательства. Было слышно, как Захаров тяжело, с хрипом дышит, а затем на заднем плане раздался его громовой, командный голос, от которого, казалось, должны были дрожать бревенчатые стены его тепляка:

«Гриша! Василек! К дросселю! Взять газовый ключ номер четыре! Откручивать плавно, на полтора оборота по часовой! Степанов, следи за манометром! Если стрелка пойдет ниже двухсот — глуши двигатель муфтой!»

В динамике раздался тяжелый, металлический скрежет. Судя по звуку, советские буровики в четыре руки, налегая всем весом на метровый стальный ключ, начали стравливать заклинивший бронзовый вентиль 1954 года.

Климов не стал ждать. Он выскочил из кунга связи и махом преодолел тридцать метров обледенелого настила, разделявших модуль связи и буровую площадку.

— Миша! — закричал он, подбегая к открытому капоту дизельного отсека.

Михаил лежал животом на горячем кожухе двигателя, запустив обе руки глубоко в сплетение гидравлических шлангов. Его лицо было черным от сажи и веретенного масла, а рядом лежала мощная стальная монтировка.

— Нашел распределитель? — выкрикнул Климов, наклоняясь к самому уху машиниста.

— Нашел, Сергеич! — отозвался Михаил. — Автоматика перекрыла аварийный золотник! Электромагнитный клапан заклинило в закрытом положении, когда сгорела CAN-шина! Я его сейчас вручную, монтировкой через упор давлю! Но мне нужен подпор! Если я давану сильнее — рванет рукав высокого давления на верхнем вертлюге!

— Дави! — жестко приказал Климов. — Пятьдесят атмосфер на манометре ручной линии! В пятьдесят четвертом они сейчас сбрасывают байпас! У нас есть ровно двадцать секунд, чтобы сбалансировать пласт! Если не удержим — колонну сожмет и скрутит в бараний рог!

— Взяли! — заорал Михаил.

Он уперся ногами в раму шасси и всем своим весом налег на стальную монтировку, пережимая заклинивший золотник гидравлического распределителя.

Под капотом современного шведского бурового комплекса что-то оглушительно щелкнуло. Силовой двигатель, до этого работавший на холостых оборотах, вдруг надсадно, тяжело зарычал. Из выхлопной трубы в морозное небо вырвался густой столб черного солярочного дыма. Гидравлические шланги высокого давления, толстые, как руки взрослого мужчины, мгновенно натянулись, превратившись в окаменевшие стальные жилы.

Мачта буровой установки содрогнулась.

Тяжелая бурильная колонна уходившая в глубину вечной мерзлоты, издала долгий, протяжный, металлический стон. Это не был звук разрушения — это был звук колоссального, упругого напряжения стальной трубы, которую зажали с двух противоположных концов с силой в сотни тонн.

— Алексей! Смотри на устье! — закричала Елена, указывая латунным шпателем на буровую головку.

Климов бросил взгляд на устье скважины.

Паровая эмульсия рыжевато-медного цвета, до этого с гулом и брызгами вырывавшаяся из сливного желоба, вдруг остановилась. Она застыла в стальном лотке, превратившись в густую, маслянистую пасту. Из ствола скважины перестало бить давление. Вместо бешеного выхлопа метана и пара из устья пошел сухой, ровный, горячий воздух, пахнущий паленой медью и древней, перегретой скальной пылью.

Температура воздуха над устьем поднялась настолько резко, что сосульки, висевшие на нижних раскосах мачты, мгновенно превратились в воду и с частым, дробным звоном застучали по стальному настилу площадки.

— Удержали... — задыхаясь, проговорил Михаил, постепенно ослабляя нажим на монтировку. — Сергеич... Мы его удержали. Давление встало.

Климов опустился на сухой деревянный ящик из-под керновых лотков, вытирая рукавом перчатки взмокший лоб. Руки у него мелкой, неконтролируемой дрожью отзывались на перенесенный стресс.

— Лена, — проговорил он, не поднимая головы. — Что показывает каротаж? Сними акустику вручную.

Девушка подбежала к портативному сейсмоприемнику, который она успела подключить напрямую к стальному основанию мачты через аналоговый осциллограф на батарейках. На маленьком монохромном экранчике прибора билась ровная, чистая зеленая синусоида.

— Невероятно... — прошептала Елена, оседая на корточки перед прибором. — Алексей, резонанс ушел. Колебания пласта стабилизировались на частоте сорок четыре герца. Это... это гармоника заземления.

— Что это значит на нормальном языке?

— Это значит, что наша бурильная колонна и их бурильная колонна 1954 года образовали единый, замкнутый проводник, — Елена подняла на него глаза, в которых смешались восторг и глухой, первобытный страх. — Пласт больше не детонирует. Мы уравновесили давление гидростатики. Сейчас скважина работает как гигантский тепловой клапан. У них сверху атмосферное давление пятьдесят четвертого года, у нас снизу — давление нашего горизонта. И пока обе установки держат подпор — пласт спать будет.

— А если кто-то из нас ослабит хватку? — тихо спросил Михаил, вылезая из-под капота.

— Если хотя бы одна вахта заглушит двигатель или попытается вытащить инструмент — гидроудар мгновенно уничтожит обе площадки, — ответила Елена. — Мы теперь намертво привязаны друг к другу. Мы не можем уйти отсюда.

Климов поднялся с ящика, подошел к стальной бурильной трубе, торчащей из ротора, и осторожно прикоснулся к ней ладонью в тонкой перчатке.

Сталь была горячей. Не теплой, а именно горячей — градусов шестьдесят, не меньше.

Климов достал из кармана тяжелый монтажный ключ, поднял его и трижды резко ударил по стальному боку трубы:

Кланг! Кланг! Кланг!

Звук ушел вниз по металлу, исчезая в темном жерле скважины.

Не прошло и полутора секунд, как из глубины ствола — прямо сквозь сто сорок метров базальта, вечной мерзлоты и семидесятидвухлетней толщи времени — донеслись три четких, металлических, откликающихся удара. Ктото на той стороне, в 1954 году, ответил тяжелым проходческим ломом по своей бурильной колонне:

Тук... Тук... Тук...

Климов развернулся и быстрыми шагами вернулся в кунг связи.

В кунге стоял густой запах нагретых радиоламп. Сергей сидел у радиостанции, прижав наушники к ушам, и быстро заносил что-то в полевой журнал. Увидев Климова, он снял один наушник и указал на микрофон.

Климов взял гарнитуру:

— Захаров. На связи Климов. Как обстановка на нулевом пикете?

Из динамика радиостанции пробился голос советского бурового мастера. В нем больше не было растерянности. Это был голос командира, удерживающего тяжелый, страшный, но понятный ему рубеж.

«Забой стабилизировался, Климов, — ответил Захаров. — Газ ушел. Температура на устье растет, но пар больше не бьет. Дизель перевели на средние обороты, манометры показывают норму. Мои мужики живы. Никого не запарило».

— Отлично, Николай... Можно я буду звать тебя по имени?

В эфире послышался сухой, короткий смешок.

«Зови по имени, инженер. Мы с тобой только что один забой из аду вытащили. Какое уж тут "вы". Рассказывай, что твоя наука говорит. Что это за яма такая, в которую мы с двух концов вломились?»

Климов сел на край стола, глядя на мерцающие индикаторы ламповой радиостанции.

— Наша наука говорит, Николай, что мы пробили технологический клапан. В фольклоре этих мест, у местных якутов, это место называют Вилюйскими Котлами. В журналах двухтысячных годов писали всякую мистическую чушь про инопланетян и подземные базы. Но на самом деле... мы имеем дело с природной геоинженерной аномалией. Это древний выход тяжелых, высокоплотных метасоматитов с гигантским содержанием меди. Пласт работает как колоссальный пьезоэлектрический накопитель.

«Накопитель... — медленно повторил Захаров. — То-то у нас лампы без сети горят. А радиоволна как между нами ходит?»

— Медный пласт сжат между двумя пластами базальта под колоссальным давлением, — объяснил Климов. — Он превратился в идеальный волновод. А наши бурильные колонны — твоя стальная победитовая и моя легкосплавная — сработали как две гигантские антенны, всаженные в этот волновод с разных сторон. Ты заземлил свою радиостанцию на вышку, я заземлил свою рацию на свою мачту. Мы замкнули контур.

В динамике на минуту воцарилась тишина. Было слышно только ровное гудение советского двигателя и шелест статики.

«Понятно... — произнес наконец Захаров. — Выходит, мы с тобой теперь как два вола в одной упряжке. Ни распрячься, ни бросить. Если я у себя дизель заглушу — у тебя давление сорвет. Если ты у себя бросишь — у меня забой сгорит».

— Именно так, Николай. Мы ведем один забой. В две смены. Только между сменами у нас не двенадцать часов, а семьдесят два года.

«Ну что же... — в голосе Захарова проснулась суровая, негнущаяся мужицкая гордость советского буровика. — Смена неплохая. Инженер у меня в будущем, видать, толковый. Не из боязливых. Слушай меня, Климов. У нас топлива для дизеля в расходном баке осталось часов на двенадцать. Потом надо из резервных бочек перекачивать ручным насосом. Нам надо составить четкий график работы. Как стравливать давление, как вести промывку и как дальше пробивать этот запечатанный пласт».