Эверия. Книга 1

Городок у подножия холма назывался Хавертон, и сегодня он выглядел совсем иначе, чем в обычные дни.

На главной площади, под навесами, растянутыми от крыши к крыше, горели сотни фонариков: жёлтых, оранжевых, красных, и в их тёплом свете мокрая брусчатка блестела, как раскрытая шкатулка с драгоценностями. Пахло жареными каштанами, горячим сахаром, яблоками в карамели и мокрой шерстью. Играла шарманка, и в такт ей вертелась старая карусель с облупленными деревянными лошадками. Торговцы кричали наперебой, расхваливая пряники, свистульки, пуговицы и ленты, а мальчишки носились между прилавками, сбивая с ног прохожих и получая за это подзатыльники.

Это была очень хорошая ярмарка. Я говорю вам это со всей ответственностью: на свете бывают ярмарки и хуже. И любой другой ребёнок на месте Майло и Элси был бы счастлив. Но не они.

— Смотрите! — воскликнула мама, указывая на карусель. — Карусель! Как в моём детстве! Хотите прокатиться?

— Да… — сказала Элси.

— Если хочешь… — поддержал сестру Майло, глядя в её глаза.

Мама обернулась и посмотрела на неё внимательнее, чем смотрела за весь день. Она ждала, что дочь запрыгает от радости. Но Элси стояла, засунув руки в карманы, и смотрела куда-то поверх каруселей, поверх фонарей, поверх крыш. Туда, где за мокрыми деревьями, на вершине невидимого отсюда холма, стоял дом.

— Что-то случилось? — спросила мама.

— Нет, — быстро ответил Майло. — Всё хорошо. Просто... очень шумно.

— Да, шумно, — согласилась мама и тут же рассмеялась, увидев в толпе знакомое лицо. — Ах, миссис Фэрчайлд! Дорогая, как я рада!

И она исчезла в толпе, оставив детей одних у карусели.

Они всё же прокатились. По разу. На соседних лошадках, молча, с отсутствующими лицами, и деревянные лошадки поднимались и опускались под органную музыку, а мимо проплывали фонари, лица, прилавки и обрывки чужих разговоров. Майло так ничего и не заметил. Он считал: сколько шагов от гостиной до чердака, сколько часов в доме, сколько раз пробило колокольчиком над дверью булочной. А Элси думала о тонкой меловой линии на зелёных обоях и о том, что будет, если в доме, пока их нет, что-нибудь изменится.

Потом они немного походили между прилавками. Им купили по леденцу на палочке, а потом ещё по пакету жареных каштанов, и оба так же молча всё съели, не чувствуя вкуса. Отец стоял в стороне, у прилавка с глиняной посудой, и разговаривал с мистером Тремейном о чём-то очень важном, судя по движению их рук. Один раз он оглянулся на детей и кивнул им, как кивают знакомым на другой стороне улицы.

— Хорошо проводите время? — крикнула мама издалека.

— Очень! — отозвалась Элси так ровно, что даже сама удивилась.

Они почти уже собрались уходить, когда Элси остановилась у маленького прилавка, затерявшегося между лотком с лентами и палаткой гадалки.

Прилавок был совсем скромным: дощатый стол, накрытый выцветшим сукном, а на нём вперемешку часы. Не такие, как в доме, большие и торжественные, а маленькие: карманные, с треснувшими стёклами, с потускневшими крышками, с пожелтевшими циферблатами. Они лежали рядами, как дремлющие насекомые, и каждые тикали в своём ритме. За столом сидел старик в круглых очках, с длинными пальцами и таким внимательным лицом, словно каждую секунду он прислушивался к чему-то, чего никто другой не слышит.

— Добрый вечер, молодая госпожа, — сказал он, не поднимая глаз от часов, в которых он ковырялся тонкой отвёрткой.

— Здравствуйте, — сказала Элси и вдруг, не понимая зачем, вытянула вперёд руку с запястьем. — Вот.

Старик взял её руку так бережно, как берут маленькую птицу. Он долго смотрел на потёртый ремешок, на крошечный циферблат, на секундную стрелку, которая бежала по кругу с таким видом, будто ей всё это очень нравилось.

— Хм, — сказал он наконец.

— Они спешат? — спросила Элси. — Или отстают?

— Ни то ни другое, — ответил старик. — Они идут правильно. Просто идут они не по тому времени, по которому живём мы с вами.

Майло, стоявший за спиной у сестры, подался вперёд.

— А по какому?

Старик поднял на них глаза за круглыми стёклами. Глаза у него оказались светлыми и очень усталыми, и Майло показалось, что где-то он уже видел такой взгляд. Не точно такой, но похожий.

— Такие часы, дитя, не заводят, — сказал он тихо. — Они сами решают, когда идти и куда. Береги их. И если вдруг, в одну из этих ночей, они начнут тикать громче, чем обычно... не бойся. Просто слушай.

Он осторожно отпустил её руку и вернулся к своей работе, как будто ничего особенного не произошло.

— Спасибо, — выдохнула Элси.

— Не за что, — отозвался старик, не поднимая головы. — Только помни: у некоторых дверей нет ручки. Они открываются тем, кто умеет ждать.

Элси и Майло замерли. Ни тот ни другая ни словом не обмолвились с ним о дверях. Но, когда они обернулись, чтобы переспросить, прилавка на прежнем месте уже не было. Только лоток с лентами и палатка гадалки стояли рядом, вплотную, будто между ними никогда ничего не помещалось.

Домой они вернулись поздно.

Дорога в темноте казалась длиннее, а липовая аллея, мокрая и чёрная, будто сомкнулась над автомобилем, шепча что-то на своём деревьем языке. Мама, усталая и довольная, задремала на заднем сиденье, прислонившись виском к стеклу. Отец молчал, глядя вперёд, и пальцы его по привычке постукивали по колену.

— Хороший был день, правда? — сказал он вдруг, не оборачиваясь.

— Да, пап, — сказал Майло.

— Вот и славно, — сказал отец. — Вот и славно.

В прихожей их встретила миссис Брэмбл со свечой в руке, потому что в доме по какой-то причине в этот вечер часть ламп не горела. Она ни о чём не спросила. Только посмотрела на детей коротким внимательным взглядом, будто что-то про себя отметила, и сказала:

— Спать, живо. Какао потом, если будет желание.

— Потом? — спросила Элси неожиданно резко.

Миссис Брэмбл чуть приподняла брови.

— Значит, сейчас, — сказала она, подумав. — Только быстро.

Они выпили какао на кухне, у остывающей печи, в полной тишине. А потом мама, всё ещё сонная, поцеловала обоих в макушку, пожелала спокойной ночи и ушла наверх. Отец коротко кивнул и скрылся в восточном крыле, где ещё долго после этого горела лампа.

Дом погрузился в сон.

Майло не спал.

Он лежал на спине, глядя в потолок, и слушал. В темноте дом звучал совсем иначе, чем днём: что-то поскрипывало, что-то потрескивало, где-то в дальних комнатах тихо вздыхали половицы. А поверх всего этого, чуть слышно, но совершенно отчётливо, шло тиканье. Не из часов.

Скрипнула дверь. В щель между створками просунулась Элси. На ней была ночная рубашка до пят, а в руках она держала два толстых огарка свечи, с неё же и спичечный коробок.

— Я стащила из кладовки, — прошептала она. — Миссис Брэмбл там держит запас на случай, когда гаснет свет.

— Ты что, собираешься зажечь свечу?

— А ты собираешься спать?

Майло сел. Помолчал. Потом встал, натянул поверх пижамы свитер и взял у неё один огарок.

Они вышли в коридор. Дом лежал вокруг них тихий и тёмный, как огромный зверь, свернувшийся клубком. Они крались вдоль галереи, мимо портретов, которые в слабом свете свечи казались живыми, и каждая половица под их ногами скрипела так громко, словно хотела всех разбудить. Один раз Майло замер, потому что внизу, в прихожей, хлопнула дверь и послышались шаги.

— Папа, — выдохнула Элси.

Они мгновенно присели за большой комод. Свет лампы скользнул по лестнице, по перилам, по стене над ними. Отец поднимался наверх. Он шёл медленно, тяжело, и тень его растянулась по стене огромной горбатой фигурой. Дети затаили дыхание. Майло успел подумать, что сейчас всё кончится: сейчас их найдут, отведут обратно в кровать, и никакой двери они уже не увидят.

Но отец прошёл мимо. Он не повернул головы, не замедлил шага, не заметил двух теней за комодом. Он просто шёл, глядя перед собой усталыми глазами, и исчез за поворотом коридора, а следом за ним растворился в темноте и свет лампы.

— Он нас даже не заметил, — прошептала Элси. В голосе её не было обиды, только констатация.

— Нам так и надо, — сказал Майло. — Идём.

Длинная гостиная в темноте выглядела совсем иначе. Кресла превратились в приземистые тени, ковёр потерял цвет, а большие часы у стены казались огромным молчаливым стражем. Они всё так же стояли отодвинутыми, и две борозды на ковре, оставленные ими днём, никто не успел заметить.

Элси чиркнула спичкой.

Огонёк вспыхнул, дрогнул и оживил комнату: мягкий жёлтый свет побежал по стенам, зацепил края рам, заиграл на медном маятнике. Элси поднесла спичку к фитилю, потом к фитилю второго огарка, и два маленьких пламени встали между детьми, как два тоненьких часовых.

Они подошли к стене.

Меловая линия, которую Элси нарисовала днём, светилась бледным контуром. А рядом с ней, при свете свечей, было видно то, чего днём не замечал никто: еле заметные золотистые искорки, будто кто-то посыпал стену пылью от крыльев мотылька.

Майло поднёс огонёк поближе.

Пламя дрогнуло. А потом, к его изумлению, оно наклонилось. Не от сквозняка, окна были закрыты, а как будто что-то тянуло его вдоль контура, мягко и настойчиво, как тянет пламя в приоткрытую печную дверцу.

— Тянет, — сказал он шёпотом. — Там изнутри что-то дышит.

Элси молча положила ладонь на стену рядом с контуром. Она была тёплой, ещё теплее, чем днём. И тиканье стало другим: не просто ровным, а будто ожидающим, затаившим дыхание, как человек, который слышит шаги за дверью и боится спугнуть гостя.

— Оно слушает, — выдохнула Элси.

— Оно ждёт, — сказал Майло.

Она постучала. Три раза, тихо, согнутым пальцем, прямо посередине двери.

Тиканье за стеной на мгновение замерло.

Дети замерли вместе с ним. Секунду, а может, две, не было слышно ничего, кроме собственного сердцебиения и потрескивания фитилей. А потом тиканье возобновилось, но уже иначе: не ровное и бесстрастное, а какое-то оживлённое, будто кто-то по ту сторону услышал стук и теперь не знал, как на него ответить.

И тут Элси почувствовала на запястье лёгкое, едва ощутимое тепло.

Она опустила глаза. Её маленькие часики, те самые, с потёртым ремешком, вели себя странно. Секундная стрелка не бежала по кругу, как ей положено, а дрожала на одном месте, будто стрелка компаса, нашедшая север. И от часов шёл тонкий, почти неразличимый звук, тонкое-тонкое тик-тик-тик, такое же, как за стеной, только в сотню раз тише. Они тикали в лад.

А потом короткая стрелка вдруг дёрнулась и сама, без чьей-либо помощи, перескочила на цифру пять. Минутная встала на десять.

Без десяти пять. В полной темноте. В середине ночи.

— Майло, — сказала Элси очень спокойно. — Кажется, они разговаривают.

— Кто?

— Мои часы. И то, что там, внутри.

«У некоторых дверей нет ручки, — вспомнилось ей. — Они открываются тем, кто умеет ждать».

Она подняла руку и, не успев толком подумать, приложила часики к тонкой линии на обоях, в самый нижний угол контура. Сердце у неё колотилось так, что она боялась, как бы стена не услышала и его.

Секундная стрелка дрогнула. Замерла. Потом сделала короткий, чёткий шаг вперёд. Щёлк.

Звук был тихий, как падение маленькой пуговицы на ковёр. Но обои вдоль линии вдруг разошлись, как створки, бесшумно и легко, без единого шва, без единой трещинки, словно всю жизнь только и ждали этого мгновения. И за ними оказалась не стена и не комната, а узкий проём, полный мягкого, золотистого, чуть мерцающего света.

Огоньки свечей разом выпрямились и затрепетали. Майло почувствовал, как у него пересохло во рту.

— Это невозможно, — сказал он.

— Угу, — согласилась Элси. — Но оно же открылось.

Из проёма пахло дождём и чем-то ещё: мокрой листвой, тёплым камнем, ветром, пришедшим издалека. И звук, тот самый звук, больше не прятался. Он шёл прямо оттуда, ровный, глубокий, огромный, и, кажется, в нём слышалась даже какая-то радость.