Жена на время проверки

— Серафима, — сказала она. — Я его вырастила, так что можешь жаловаться. Ну? Скажи что-нибудь, невестка. А то мы тут про тебя всё уже решили.

Двадцать три лица. Заготовки лежали у меня в голове в полном порядке: тепло, письмо, сильные руки, последнее теперь подтверждено осмотром. Только рот ими не заведовал. Рот с утра тридцать семь раз отрабатывал другое, в лодке, и там у него почти получалось.

— Рада знакомству, — сказала я.

Легко. С улыбкой.

Звук был совсем тонкий, словно кто-то провёл мокрым пальцем по краю. Он начался у моего бокала, перешёл на соседний и пошёл вдоль стола, от одного к другому, не спеша, как идёт по ряду ревизор, и добрался до самой стены. Мастер Тит поднял голову.

Стало слышно, как под столом ребёнок что-то жуёт.

Такую тишину я очень хорошо знаю. Так смотрят на ревизора, когда он открывает не ту папку, только раньше на моей стороне всегда были документы. Матиас рядом со мной не двинулся. Под столом его нога аккуратно встала на мою и надавила.

Серафима Орсо глядела на меня снизу вверх, всё ещё держа за руку, и лицо у неё медленно менялось. Потом она откинула голову и захохотала так, что закачалась лампа.

— Ой, не могу! Рада она! Ой, спасибо! Двадцать лет он нам водил кого ни попадя, все рады, все в восторге, сладкие, как варенье, а тут первая честная! — Она хлопнула меня по руке, по самой строке, и я перестала дышать, но строка держалась. — Правильно, девка. И я не рада. Садись. Ешь. Рыбу любишь?

Бокал стоял справа. Рыба лежала прямо передо мной, целая, с глазом. У меня с детства отвращение к рыбе.

— Рыбу едят, — сказала я.

Бокал молчал. Стол взревел. Кто-то передал мне блюдо, кто-то налил, ребёнок из-под стола похлопал меня по колену в знак признания, и разговор накрыл нас, как вода накрывает камень, сразу про всё. Матиас убрал ногу. Он наклонился к моему уху, будто хотел сказать что-то нежное, и от него пахло дымом и нагретым песком.

— Рыбу едят, — прошептал он. — Я всю жизнь так не умел. Выходите за меня.

— Здесь стекло, — сказала я, не разжимая зубов.

— Я и не утверждал. Я предложил.

Бокал молчал.

На вопросы я весь вечер отвечала правдой, по одной фразе, как выдают сдачу. Да, с материка. Да, служила. Нет, детей нет. Да, он много говорит. Рыбу я разобрала на части, отделяя мокрые белые куски от костей, и разложила по краям тарелки так, чтобы съеденного казалось больше: это не утверждение, и за это ничего не бывает. Когда жена старшего мастера с серьгами спросила, как это у нас с ним случилось так быстро, я сказала: «Я сама удивляюсь», и меня погладили по плечу. Её соседка спросила, как мы познакомились.

— Он написал письмо, — сказала я. — Я приехала.

Соседка приложила руку к груди. На том конце кто-то высморкался. Матиас Орсо смотрел в потолок с лицом человека, у которого сошлась смета.

А потом девочка лет шести высунулась из-под стола у самого моего локтя и спросила, люблю ли я дядю Матиаса. Все засмеялись и замолчали, и сразу стало понятно, что смеялись только наполовину. Для этого заготовки не было. Над этим местом он в лодке, кстати, не задержался, хотя задерживался над всем, включая приливы.

Я подумала. Он сидел, откинувшись, крутил бокал за ножку и глядел на меня, как глядят на канатоходца, в которого вложили деньги.

— Я не встречала человека, которого было бы так трудно проверить, — сказала я.

И весь стол сказал «о-о-о» и стукнул кружками, и Матиас Орсо, лучший мастер Вельмара, на одно короткое мгновение перестал крутить бокал.

Кружки стучали долго. Только ладонь у стены не дрогнула от этого стука, лежала себе на доске, как лежала. Мастер Тит так и не вернулся к еде, которой, впрочем, не касался. Он смотрел на меня через весь стол светлыми, очень спокойными глазами, и я не могла установить, что именно он там читает: лицо или рукав.

Уже у двери, когда мне подали шаль и все целовали меня по третьему разу, манжету я держала пальцами. Чернилам обещано было «до вечера», а вечер кончился час назад. Серафима взяла меня за локоть и отвела в сторону, к полке, где стояли бокалы. За спиной у нас пели. Смеяться она перестала, и без смеха лицо у неё оказалось гораздо меньше и старше, зато глаза остались те же, быстрые, как у кассира.

— Ты считать умеешь, — сказала она негромко. — Так посчитай. Он у нас за тридцать девять лет ни разу не соврал. Ни разу, понимаешь? Ни одного писка, с самого детства. Я его сама проверяла, я тебе говорю.

Через её плечо мне было видно его спину за столом. Он рассказывал что-то детям, размахивая руками, и дети падали.

— Это, наверное, хорошо, — сказала я.

Бокал на полке едва заметно запел.

Серафима взглянула на него, потом на меня и кивнула, будто я наконец ответила правильно.

— Вот и я так думаю, — сказала она, нагнулась и подняла с пола мою шаль.

Я не помнила, когда её уронила.