Держись, я рядом!

Вы, наверное, со мной согласитесь, если скажу, что человеку для счастья хватает немножко любви и взаимопонимания. Достаточно сказать одно теплое слово, как на душе становится радостно, согревается сердце, и, кто знает, может быть, именно это одно произнесенное с любовью слово спасет жизнь какого-то человека. Жизнь любого из нас, ведь и мы не знаем, в каком положении можем оказаться завтра.

С течением времени я стал понимать, что люди в этом мире обладают многими невидимыми талантами, среди которых любовь является наиглавнейшим. Невольно вспоминаются слова преподобного Гавриила: «Пусть никто не думает, что любовь только врожденный талант. Любви можно научиться, и мы должны стремиться к ней… Когда творим добро – поднимаемся на одну ступень, а когда грешим – опускаемся назад. Вся наша жизнь представляет собой такие взлеты и падения».

Всегда, когда я смотрю на обездоленных, перед глазами всплывает лицо одной простой женщины, которая коренным образом изменила мое представление о жизни и смогла стать примером для подражания. Наверное, возникнет вопрос: как же может стать пьяница примером для подражания? Но, как говорят, неисповедимы судьбы Твои, Господи!

* * *

Кто же ее не знал в нашем городе! Женщина лет сорока пяти, попрошайка. Я был еще маленьким, когда впервые увидел ее. Я тогда узнал, что и женщина может быть пьяной, и обратился к взрослым с вопросом: почему она такая? Не забуду слова, которые я услышал в ответ: «Когда потеряла единственного сына, помешалась, бедная… У нее, кроме сына, никого не было».

Она была профессиональной танцовщицей, а после этой трагедии стала ходить по городу с магнитофоном: то поет, то просит людей станцевать вместе с ней. Многие ее отталкивали и ругали, но у некоторых, понимающих ее состояние, глаза наполнялись слезами. Позднее я узнал, что ее сын Георгий погиб в страшной аварии. И тогда жизнь ее превратилась в жалкое существование, и она заливала свое горе алкоголем. Ее называли Шангрикой.

Одним прекрасным майским днем, ожидая маму в коридоре своей школы, я смотрел в окно и увидел Шангрику: она шла по улице со своим магнитофоном. Пьяными, неуверенными шагами она направлялась к молодым людям, стоящим на углу, и громко пела:

– Мальчики-мальчики-мальчики… Да здравствуйте, мальчики! Станцуйте со мной! Вот у меня такая хорошая новая кассета…

– Шангрика, сначала ты станцуй, а потом я буду с тобой танцевать… – сказал один из них.

– Даешь слово? – спросила Шангрика.

– Конечно, – ответил тот.

И она пустилась в пляс. Танцевала она, и было видно, как ей радостно на душе! И я, сочувствуя Шангрике, тоже радовался тому, что наконец-то кто-то исполнит ее просьбу.

Ее сольный танец окончился, и теперь она ждала, кто продолжит его вместе с ней, но напрасно. Над ней, как всегда, издевались и смеялись.

– Ну, и кто же из вас будет танцевать со мной? – начала Шангрика.

– Уходи! Никто не будет танцевать… Посмеялись – и хватит! Тебя еще не хватало, – слова эти были произнесены жесткими голосами.

– Как же так?! Вы же обещали…

– Иди-иди отсюда, а то полицию вызовем.

И они прогнали ее пинками.

– Так нельзя, вы обещали, – бормотала она, и в ее пустых и грустных глазах сверкнули слезы. – А мой сын станцевал бы со мной и с любой другой. Он не был похож на вас…

– Сыночек! – Шангрика принялась оплакивать своего сына. – Где же ты? Помоги мне! Ты мой золотой… Ты не был таким, как они! А вас я видела в церкви несколько раз… Неужели этому учит Церковь – обманывать больных людей?.. Таких больных, как я…

Затаив дыхание и глотая слезы, я смотрел на Шангрику, но не осмеливался выйти и наперекор бессердечным мальчикам станцевать с ней. Мне было стыдно и страшно. Собирался уже уйти и вдруг вижу, как опрятно одетый молодой человек в костюме положил свой чемодан на скамейку, подошел к Шангрике и спросил:

– Шангрилочка, никто с тобой не танцует?!

– Нет…

– А хочешь, я станцую с тобой, моя Шангрилочка?..

– Эх, как не хотеть! Но и ты обманешь меня. Не станцуешь…

– Станцую!

– Не верю… – произнесла Шангрика, улыбнувшись.

– А вот сейчас я включу музыку…

Глаза Шангрики засветились. Молодой человек включил музыку грузинского танца «Даиси» и пошел, плавно подняв руки, танцевать. Получалось у него очень красиво. Шангрика присоединилась к нему.

Она танцевала, и слезы ручьем лились из ее глаз. Их окружили люди. Некоторые хлопали в ладоши, кому-то это все было смешно, были и такие, кто плакал! На все это Шангрика не обращала внимания. Она громко восклицала:

– «Шен ки генацвале, бичо». Мой сын тоже танцевал со мной под эту музыку… Как же вы похожи, генацвале! Ты – единственный, кто станцевал со мной! Ты – настоящий человек!

Так танцевала она, смеясь и плача, вспоминая звуки той музыки, под которую она в последний раз танцевала со своим Георгием.

Свершилось простое «чудо», которого Шангрика ждала пять лет! «Чудо», сотворить которое оказалось не всем под силу! В чем же была проблема? А не в гордыне ли и высокомерии? Кто знает… Бог всем нам судья!

Прошло несколько месяцев. Августовское солнце золотило город. Во дворе одного дома было многолюдно… Похороны молодого человека. Весь город был в печали! Вдруг внимание присутствующих привлекла красивая женщина в черной одежде, которая, держа в руках большой букет белых роз, тяжелыми шагами приближалась к гробу. Встала она на колени у гроба и начала плакать… Плакала и восклицала громко-громко. Ее слова были настолько печальны и так пронизаны болью, что никто не смог удержаться и все вокруг зарыдали. Город наш был маленьким, и все знали друг друга, однако горько плачущую красивую женщину никто не смог узнать. И только когда она произнесла фразу: «Только ты станцевал тогда со мной на улице…» – люди поняли, что это была та самая Шангрика, над которой все издевались. А в гробу лежал тот молодой человек, который под музыку грузинского «Даиси» три месяца назад танцевал с ней. Этот печальный день был первым, когда Шангрика стала госпожой Анной и ее увидели в трезвом состоянии, хорошо одетой, опрятной. Увидели, но не смогли узнать.

Как же она, пьяница, попрошайка, «помешанная», смогла стать такой трезвой, достойной женщиной? Как могла та, что бродила по городу с магнитофоном и прямо на улицах танцевала и кричала, так преобразиться, прийти с букетом белых роз и столь эмоционально, печальными словами оплакивать молодого человека? Человека, с которым она общалась буквально полчаса и то в нетрезвом состоянии!

Удивлялись люди, разводили руками, не веря тому, что она – Шангрика! А многие ведь сразу поняли, в чем было дело! Осознали, что может сделать простота человеческой натуры, великодушие и истинная любовь к ближнему! Любовь, которая не превозносится, не гордится и не бесчинствует! Любовь, которая родилась именно в те считаные минуты, когда молодой человек танцевал с Шангрикой. С женщиной, над которой все издевались, которую оскорбляли и от которой обычно открещивались жители этого маленького города! Жители городка, теперь потрясенного трагической смертью молодого человека и невероятной силой любви!

Танцуя с пьяной женщиной на улице, «унижая» себя, тот молодой человек, наверное, и не представлял себе, что сможет наставить Шангрику на путь истины.

С того дня Шангрику никто не видел… хотя, может, и видели, но не узнавали ее. И только через несколько лет стало известно, что она уже монахиня Мария! Вот это и есть плод любви! Плод того чувства, которое все покрывает, лечит, помогает переносить все тяжести и невзгоды жизни и вселяет надежду.

«ДЕРЖИСЬ, Я РЯДОМ!»

Не секрет, что мы живем в эпоху великих перемен. Это тот период, когда происходит переоценка многих ценностей. Прямо на наших глазах мир становится, к сожалению, холодным и расколотым, а окружающие нас люди – безразличными и черствыми. Все реже можно встретить верующего человека, который не страдает от нехватки любви. Царствующий на земле холод можно ощутить почти на каждом шагу, с печалью осознавая, что та самая любовь, которая милосердствует, не завидует и не гордится, постепенно исчезает.

Вспоминаются слова святителя Иоанна Златоуста: «Что может сравниться с любовью? Ничто. Это корень, источник и мать всех благ. Не жди, чтобы другой проявил к тебе любовь, но сам стремись к нему и начни первый». Именно о жертвенной любви к ближнему, о редком проявлении этого Богом благословенного чувства я хочу рассказать.

Этот случай сыграл огромную роль в формировании моей личности и оставил глубочайший след в душе.

Несколько лет тому назад у моей мамы были серьезные проблемы с сердцем, и нам пришлось положить ее в больницу в нашем родном городе Зестафони.

Стояла зима. В больнице мама лежала в двухместной палате кардиологического отделения интенсивной терапии. Ее состояние то улучшалось, то ухудшалось. Помню, она молилась про себя и пыталась не показывать мне свои слезы и боль. Тогда я осознал, что мамины слезы и боль ребенок чувствует даже тогда, когда мать старается их скрыть.

Одним прекрасным утром открылась дверь, и в палату в инвалидной коляске ввезли женщину с измученным лицом. У мамы глаза были закрыты! У той незнакомой женщины – тоже, она ничего не говорила, лишь один раз, не в состоянии справиться с болью, произнесла: «Ваи, дэда!» – «Ой, мама!» Как только она произнесла эту фразу, моя мама слегка приоткрыла глаза, посмотрела на новую соседку по палате и с трудом сказала ей:

– Зоя! Зоя! Моя любимая! Это же ты! Что тут делаешь?

– Манана, – еле вымолвила та, – а что с тобой?

Они обе заплакали. Я догадался, что присутствую при встрече давних знакомых. Так оно и было: моя мама и Зоя были когда-то лучшими подругами, работали вместе… но замужество, потом дети… да и жили они в разных городах и поэтому не виделись лет двадцать пять.

В тот день женщины больше не общались, поскольку обе находились в тяжелом состоянии. Дети тети Зои не знали ничего о состоянии своей матери, и ухаживал за ней я. Чего только я не делал, пытаясь развеселить маму и ее подругу! Рассказывал забавные истории, придумывал небылицы… Слава Богу, в большинстве случаев мне удавалось рассмешить двух подружек, которые много лет не виделись и только сейчас встретились. Вот только место их встречи было не совсем веселым, да и повод печальным!

Как-то маме стало чуть-чуть легче, да и тетя Зоя тоже немного оживилась. Мама даже поднялась, с трудом добралась до койки больной подруги и крепко обняла ее. Села в ногах, и они «приступили к работе» – принялись вспоминать истории из своей молодости.

– Ты помнишь, – говорит мама Зое, – как ты бегала, как ты пела и танцевала?!

– Да, Манана, помню… А сейчас вот еле хожу с двумя костылями! Сердце! Сердце!

Так они вспоминали, улыбались, плакали, задумывались и опять улыбались… Той ночью я не спал, молился Богородице и смотрел на маму и тетю Зою, повторяя: «Неисповедимы судьбы Твои, Господи! Неизследимы пути Твои!»

На следующий день маме стало очень плохо, врачи не могли стабилизировать ее состояние, делали все возможное, ввели много лекарств… Мама плакала. В тот день и Зое тоже было очень плохо. У нее не было сил встать, но, увидев, что ее подружка плачет, она потихонечку поднялась, взяла свои костыли и подошла к больничной койке моей матери.

– Манана, Манана, моя любимая! Смотри, я рядом! Не плачь! Ну-ка послушай!.. – проговорила она и, к удивлению всех нас, запела!

Пела тетя Зоя незнакомую мне грузинскую песню нежным, тихим, истомленным голосом! Запомнились несколько фраз из той трогательной песни: «Ласточки, ласточки летают… Полюбила я одну девушку. Эта девушка – ты! Я все время по тебе скучаю… Держись, я рядом!» Пела она эту песню и держала в своей руке руку моей матери! Я слушал, затаив дыхание, и старался не плакать, повторяя про себя: «Мужчины не плачут, Костя!» Но эти слова не помогли мне сдержаться, и, нарушая все правила и стереотипы, я заплакал. И слезы ручьем лились не только из моих глаз… Я смотрел на Зою и маму и повторял: «Вот это и есть любовь! Это и есть дружба! Дружба, любовь…» Спела тетя Зоя, утешила мою маму, приласкала ее, а потом… Тем вечером тетя Зоя скончалась!

Трудно было поверить тогда и тяжело свыкнуться даже сейчас с тем, что ее больше нет! Самым удивительным и пронзительным для меня было то, что она сделала накануне своей смерти. Она пела для своей подружки. Я часто задавался и до сих пор задаюсь вопросом: «Как это так?» Ответ, вероятно, прост: это любовь!

Для меня тетя Зоя стала символом евангельских слов: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих». Ведь суть этих слов в том, что мы вечно должны стараться усвоить «радость Христову» – ту радость, которую Иисус имеет в Себе всегда, даже и в предсмертный час.

Кто знает, как она страдала от боли, когда пела песню своей подружке…

В тот момент, когда умерла тетя Зоя, высветилось заходящее солнце. Такого заката я никогда в жизни не видел и не увижу, наверное, поскольку ни один закат солнца не повторяется. Так же, как не повторяются ни одна смерть и ни одно рождение человека. С тех пор я каждый день смотрю на закат солнца, и перед глазами, вызывая улыбку и слезы, всплывает доброе лицо тети Зои, и слышатся рожденные любовью слова из ее перед самой смертью спетой песни: «Держись, я рядом»… Разве можно забыть об этом?! Это же – проявление великой Христовой любви, которой так лишена наша Вселенная.

Протоиерей Александр Авдюгин

АНЧУТКА

В кладовке было темно, пахло топленым молоком, сушеными яблоками и вишней. В углу скреблась мышь. По всей видимости, дорогу себе в рядом расположенный курятник прокладывала. Свет лишь тонкой полоской просачивался из-под закрытой двери, а вверху, над нашими мальчишескими головами – сплошная густая пугающая темень. Мы вдвоем с братом Шуркой, затаившись, ожидали, когда Наташка, моя сестра двоюродная, а Шуркина родная, придет ведро молочное на место поставить. Ей уже по возрасту полагалось в обед на луг идти, корову доить, и она вот-вот должна вернуться.

Наташка, по нашему разумению, вредная девка. Обо всех наших делах и секретах бабке или дядьке Васе, отцу своему и Шуркиному, рассказывала и вечно за нами следила. Вот и решили мы ее напугать, чтобы неповадно было…

Дверь, скрипя древними петлями, отворилась, от резкого света мы с братом зажмурились, но все же хором во всю мочь заорали. Я кричал: «А-а-а-а!», Шурка вопил: «У-у-у!» Глаза наши, солнечными бликами ослепленные, пока еще ничего не видели, но уши услышали. Правда, не то, чего хотелось.

Упало и громко затарахтело уроненное ведро, а затем раздался громкий бабушкин вскрик:

– Ох, божечки!

Шурка успел проскочить неповрежденным между бабушкой и дверью, я же хороший подзатыльник схлопотал, как и возглас: «Штоб тебя анчутка стрескал, ишь как напужал!» – только ко мне относился.

Куда бежать, было ясно и понятно. Сад заканчивался колхозным терновником, где у нас с братом было «секретное место». Там с Шуркой и встретились. Сначала обсуждали, как бы бабку уговорить, чтобы дядьке Ваське ничего не рассказала, и пришли к выводу, что вдвоем сходим на покаяние. Бабушка любила, когда мы после очередного озорства представали пред ней с понурыми головами и говорили: «Ба, мы покаяться пришли».

Да оно и понятно, почему любила. Она ведь Богу молиться раньше ходила, а сейчас, когда вокруг ни одного храма не осталось, ей наши «покаяния» с понурыми лицами, шмыганьем носами и обещаниями, что «никогда больше не будем», наверное, жизнь церковную напоминали.

Когда вопрос предотвращения дядькиного возмездия был решен, как-то само собой об анчутке заговорили. Вернее, я у брата разъяснения потребовал, кто это такой. Шурка – мальчишка деревенский, и он, в отличие от нас, городских, намного больше в этих делах разбирается.

Оказывается, как мне брат объяснил, не надо путать анчуток домашних, водяных и полевых. Они все разные, есть очень злые, а есть такие, которые ничего с тобой не сделают, только напугают.

– А злые – это какие? – спросил я Шурку.

– Водяные, – со знанием дела ответствовал брат. – Когда в речке купаешься и ногу свело, то это анчутка вцепился. Может и на дно утащить.

Это было действительно страшно, так как на речке мы пропадали целыми днями, но брат успокоил:

– Ты не боись, в нашей речке их нет.

– Это почему же? – не поверил я утверждению.

– У нас родники, откуда речка течет, все святые, и вода там святая, – со знанием дела объяснил брат, – а анчутки ее боятся.

– И полевых бояться не надо, – продолжил Шурка. – Их волки когда-то погоняли и пятки им все откусили, теперь они от всех убегают, кто по полю идет. Наверное, думают, что это волки…

Долго мы еще с братом о «страшном» говорили, но животы уже урчали, а терна и яблок есть не хотелось – зеленые они еще. Да и со двора запах шел манящий и дурманящий. На улице летняя печь была устроена, и бабушка на ней летом всегда обеды готовила. Наши мальчишеские носы четко учуяли, что в данный момент она оладьи жарила. Так и представились пред глазами хрустящие оладушки со сметаной да с молоком. Деваться некуда, крутись не крутись, сиди в «тайном месте» не сиди, а есть хочется. Надо идти с «покаянием».

Пошли…

Бабушка показалась нам сердитой. Предстали мы пред ней с понурыми головами, шмыгающими носами и даже с вытиранием сухих глаз от так и не появившихся слез раскаяния.

Шурка, как старший и уже не первый раз побывавший в подобной ситуации, скороговоркой выдал:

– Ба, мы каяться пришли, ты нас прости, что напугали тебя, – а затем добавил мне непонятное: – Грешники мы, бабушка, окаянные.

Что такое «грешники», да еще и «окаянные», для меня, городского мальчишки, было неясно и непонятно, но бабушкино лицо как-то сразу изменилось, вся строгость перешла в ее всегдашнюю добрую улыбку.

Смахнула она тряпкой невидимую на скамейке пыль, заставила помыть в стоящей рядом бочке с водой руки и усадила за стол.

– Садитесь уже, грешники… Небось изголодались с утра.

* * *

Прошло много лет. Закончил я школу и решил поступать в университет. Я-то решил, а вот университет с моим решением не согласился, заявил, что баллов экзаменационных, мною полученных, для него недостаточно. Зато армия тут же повестку прислала и безапелляционно определила, что в ближайшие два года буду я в гимнастерке и сапогах армейских пребывать.

За несколько дней до отъезда на призывной пункт отправили меня родители в село – с бабушкой проститься: старенькая она уже стала, болела много.

Когда старушка узнала, что призывают меня в войско советское, расстроилась, расплакалась.

– Ба, да не волнуйся ты. Все нормально будет. Через два года вернусь и сразу приеду. Оладушки мне опять спечешь.

– Да нет, онучок, – вздохнула бабушка, – уже не дождусь.

На мои уверения, что все будет нормально, она внимания не обратила и неожиданно сказала:

– А я ведь пред тобой покаяться хочу!

– Предо мной? Это за что же? – удивился я.

– А помнишь, как я вас с Шуркой анчутками нарекла? Раз за разом теперь вспоминаю: как же я могла онуков родных словом таким поганым обозвать? Ты уж прости меня, старую…

* * *

Больше сорока лет, как нет бабушки, а как встречу в рассказах, легендах или сказках «анчутку», так и вспоминаю и село, и Шурку, и оладьи со сметаной, а больше всего – бабушку и ее покаяние.

БАБА МАРФА

Небольшой флигелек, где жила бабушка Марфа, под горой расположился, в самом конце села. Гора, конечно, не кавказская и даже не уральская, но от холодного северного и мокрого западного ветров всегда прикрывает, так что огород у Марфы ранний. Кто-то еще пропалывает картошку да с колорадской нечистью борется, а бабуля уже потихоньку урожай собирает и в подвал складирует. Подвал же у нее особенный. Не вглубь в землю вырытый, а в бок горы входящий, как штрек[6] шахтерский. Никаких лестниц не надо.

Среди сельской ребятни до нынешнего дня уверенность пребывает, что из того подвала на другую сторону горы, к пруду тайный ход есть. Может быть, и был лаз сквозь гору, но теперь утверждать уже трудно. Когда бабу Марфу во время донбасской войны дети к себе забрали, обвалился свод горизонтального погреба. Не проверишь.

Марфа в селе была персонажем известным и можно даже сказать – знаковым. Известным потому, что всю жизнь тут жила, всех знала и пару дюжин младенцев, как крестная мать, во времена советские и сугубо атеистические смогла окрестить у единственного на всю округу священника. Всех своих крестников по именам помнила, следила, чтобы каждый из них «Отче наш» прочитать мог и крестик на шее носил. Знаковость же бабы Марфы заключалась в том, что она «на дух» не переносила всех тех, кто пьет, выпивает или домашнее зелье изготовляет, что, как вы понимаете, великая редкость в наших весях.

Когда в последнюю хрущевскую семилетку деревянный храм в селе окончательно под колхозный склад отобрали, а затем по бревнышкам разобрали, Марфа только одной ей известным способом смогла приходские богослужебные книги из церкви вынести и спрятать. На все требования участкового Пашки вернуть «опиум религиозный», так как в описи церковного имущества он есть, а в наличии отсутствует, Марфа отвечала лаконично и однозначно:

– Шукай, ирод!

Затем брала стоящую всегда под рукой метлу, и тут же вокруг залихватски блестящих сапог сельского стража порядка образовывалась невесть откуда взявшаяся куча пыли и мусора. Участковый в Бога, конечно, не верил, но в том, что колдуны и ведьмы существуют, не сомневался. Да и как сомневаться, если Марфа при каждом его визите за «украденным добром церковным» всегда напоминала ему о том, о чем он и вспоминать не хотел и чего, по его мнению, никто знать не должен.

Вскоре Павла в район забрали, а в доме Марфы по воскресеньям стали женщины собираться и о «божественном» размышлять да говорить. Посиделки эти всегда заканчивались пением «псальмов». Именно так в селе называли то, что они раньше в церкви на клиросе пели. Правда, со временем клиросный репертуар обогатился народными интерпретациями и произведениями, но в умиление поющих и слушающих он приводил, на благостный лад настраивал и добрее делал. Дошло до того, что мужья своим сварливым женам иногда сами говорили:

– Ты бы к Марфе, что ли, сходила, псальмы попела, а то как мегера все бурчишь да на всех кидаешься.

Надобно еще сказать, что, как только Марфа сына родила, после первой дочки, муж ее на шахте погиб. Одна она с детьми осталась, но черный платок после сороковин сняла, одиночество свое ничем не подчеркивала и за льготы, положенные от государства, «не боролась». Дадут копейку или пару пудов зерна выпишут – слава Тебе, Господи; забудут – добиваться на шахту и в «совет» не ходила. Уважали за это Марфу. Все. Даже те, кто ее терпеть не мог из-за принципиальности в деле самогонном.

Прошли года. Власть поменялась. Колхоз развалился, и Бога разрешили. Лишь Марфа все такой же оставалась, только морщин прибавилось да узелки на руках от забот огородных появились. Как всегда, каждое утро Марфа совершала практически полный обход немалого села по только ей известному маршруту, который менялся в соответствии с житейской обстановкой и личной необходимостью.

Если баба Марфа в летние дни в своем неизменном платье в горошек, покрытом сверху подарком дочери – пуховым платком, или зимой в дорогой, по мнению сельчан, подаренной сыном дубленке и в том же платке, но уже на голове, заходила в чью-то калитку, то на данном подворье могло быть лишь две проблемы. Первая – поздравить крестника или крестницу с событием житейским; вторая – утихомирить враждующие или скандалящие семейные стороны. Не всегда подобная сельская дипломатия на «ура» воспринималась, но, увидев бабу Марфу в ее неизменных высоких галошах с красной пролетарской внутренней отделкой летом (они у нас чунями назывались) или в тех же чунях, но на валенках – зимой, крестницы с крестниками улыбались, а повздорившее семейство в конце концов успокаивалось.

Впрочем, профилактические обходы со временем стали происходить все реже, и причиной тут был не возраст бабы Марфы. Церковь в селе решили построить. На старом месте, где храм разрушенный располагался, возрождать его несподручно было. Клуб с его диско-рок-грохотом соседствовал, а перед ним памятник одному из тех, кто всю свою жизнь с Богом боролся, соорудили. Да и власть сельская хотя и перешла в мелкособственническую сущность, по старой привычке не решилась в центре села землю под церковь дать. Около кладбища выделили пустырь – с полной уверенностью, что из этой затеи старожилов сельских ничего не выйдет. Кто же предполагал тогда, в начале 1990-х, что не пройдет и двух десятков лет, как центр именно к церкви переместится, а списанные по возрасту старики со старушками построят храм, куда та же власть всех приезжих гостей государственного, районного и прочих рангов на праздники и экскурсии приглашать будет.