Держись, я рядом!

– Слышь, братан, где дизель? – спросил он, когда Валера открыл калитку.

– Какой дизель, ты чё гонишь? – ответил Валера не слишком уверенно.

– Я вчера бак заливал, ты один знаешь, где ключи…

– Ну так и шо…

– Не гони… Слил, так дай по крайней мере опохмелиться …

– Ладно, заходи, – смилостивился Валера.

На столе стояла бутыль с мутноватой жидкостью, наполовину опустошенная, в окружении помидоров, огурцов, редисок и четвертушки серого хлеба.

– Садись.

Трясущейся рукой Сергей поднес ко рту стакан, выпил, горько сморщился, замер, понюхал рукав и демонстративно сдержанно, аристократически закусил редиской.

День заладился!

* * *

Вот уже вторую неделю отец Ипатий все думал об этой женщине, о сыне ее… Иногда как будто забывал о них, но настроение, какая-то озабоченность, печаль оставалась, и он вдруг ловил себя на этом настроении, доискивался до его истоков и снова вспоминал женщину с сыном, вздыхал, молился, как мог, об избавлении от губительной страсти пьянства.

В одну из ночей он проснулся в своей келье. Лежал, не открывая глаз, мысли наплывали – одни добрые, другие дурные, одни принимал, погружаясь в них, уплывал на их волнах, другие отвергал от себя и начинал молиться с особенным усердием.

И снова вспомнил о женщине с ее бедой, о пареньке, которого не знал, но беду которого чувствовал, как свою. И он воспринял это как призыв от Господа встать на усиленную, сугубую молитву. Он сел на кровати, с минуту сидел, повторяя внимательно и сокрушенно слова Иисусовой молитвы: «Господи, Иисусе Христе, помилуй нас». «Нас» говорил вместо «мя», подразумевая как раз женщину с сыном ее, как бы молясь вместе с ними «едиными усты и единым сердцем» с болью, в надежде на помощь Божию и в явственном чувстве Его живого присутствия. Потом опустился на колени перед образами, обратившись к святому углу. Лампада освещала келью ровным красноватым светом… Отец Ипатий пытался сосредоточиться, но не мог никак найти верный тон в молитве, повторял слова, ища всем сердцем ту остроту сопричастности, без которой молитва была бы не полна. Все не мог собраться, все что-то мешало ему, и тогда в какой-то момент, от осознания своего бессилия, от желания и неумения помочь, он заговорил вслух:

– Господи, помоги ему! Как сыночек мой он… Ему бы тоже было сейчас, как ему. Помоги! Ох, беда-то какая… Господи, нет во мне подвига. Каюсь… Ленив я, Господи. Прости меня, окажи милость. Помоги рабу твоему Сергию не погибнуть, даруй ему покаяние. Помоги познать сладость общения с Тобой! Помоги ему избавиться от пьянства. Тяжело это, Господи, знаю. Невозможно человеческими силами, но Тебе, Господи, все возможно! Помоги! Ничего я не могу, – повторял отец Ипатий, поднимая в молитвенном бессилии руки. – Но знаю, что Ты любишь каждого человека. Я знаю, что Ты можешь все. Имиже веси судьбами помоги им – Зое и Сергию… Сам помоги им, как знаешь.

Тут залаял пес во дворе, скрипнула и хлопнула дверь. Должно быть, сторож, отец Порфирий, вышел из своей будочки пройтись по территории, оглядеться.

Чувство сокрушения и умиления сердечного ушло. И снова он стал молиться внимательно, повторяя слова молитвы вслух, вслушиваясь в них не только слухом, но и сердцем, старясь осмыслить, обратиться к Богу с живым чувством. Помнил, что слезы сокрушения и смиренное, покаянное чувство, дающее необыкновенное ощущение близости Божией, – это дар Божий, это не во власти самого человека, но молиться внимательно, с понуждением и усердием – это то, что может и должен принести молящийся от себя. И он молился настойчиво, ровно, со вниманием и чувствовал, что и эта молитва не напрасна, что Господь не отвергает ее.

«А дальше будь что будет, – думал отец Ипатий. – Господь никогда не оставляет без помощи молящихся Ему… Не бывает такого. Просто нужно не искать своего, а больше доверять Богу, в твердой уверенности, что Он знает лучше нас, как именно надо уладить любое дело, умиротворить вражду, исправить неправильности… Все знает и действует в той мере, в какой мы сами Ему вверяем себя, в той степени, в какой мы Ему доверяемся, потому что ценит нашу свободу и не вмешивается, пока мы сами Его не попросим об этом от всего сердца, от всей души». И отец Ипатий просил, просил, как мог, чтобы Господь вмешался, разрешил, избавил от страсти, просветил и управил, разрешил все по-доброму.

Потом, нацепив очки, при свете свечи читал Псалтирь и на «Славах» снова поминал рабов Божиих Зою и Сергия, всецело предавая себя, и женщину эту, с ее болью, и сына ее, с его одержимостью, в руки милосердного Бога.

Едва отец Ипатий закончил молиться и присел на край тахты, думая прилечь и еще немного поспать, как раздался удар монастырского колокола. Это означало, что сейчас полпятого и пора вставать, собираться на полунощницу.

А за час до этого, когда он молился, в сорока километрах от монастыря произошло вот что.

Два парня, оба пьяные тяжело и запойно, сидели за грязным столом и очень хотели, но никак не могли поругаться. Казалось, ссора должна вот-вот вспыхнуть и сразу, как это бывает, перейти в пьяную свалку, и нож так удобно лежал по правую руку одного из них, того, кто сидел напротив Сергея. Но они никак не могли «завестись», обменивались какими-то репликами матерными, угрозами, но дальше – никак не шло… Точно их удерживал кто-то. А точнее, удерживал того незримо присутствующего, кто все уже сделал для того, чтобы эта пьяная свалка состоялась. И не терпелось ему заварить смертельную кашу, ведь все уже было готово… Но вот не давало что-то ему вмешаться, удерживало, ссора тянулась вяло и безысходно. В конце концов раб Божий Сергей махнул рукой, поднялся из-за стола и, едва держась на ногах, вышел и, шатаясь, побрел по улице в сторону дома, бормоча что-то.

И ничего не случилось.

* * *

Через месяц после встречи с Зоей в монастыре, в четверг после полунощницы, отец Ипатий, как обычно, зашел в келью, переоделся и вышел во двор. Зоя с ведром известки белила стволы монастырских вишен.

– Зоя, какими судьбами?

– А я вот предложила помочь, и это… деревья попросили побелить.

– Вот молодец, умничка. Да хранит тебя Господь!

И спросил после паузы:

– Ну что, бросил твой Сергий пить-то?

– Да нет, не бросил, но как-то спокойней, что ли, стал, я не знаю. Или даже не он сам, а вокруг как-то спокойнее стало, вот так. Не знаю, как и объяснить. Ну, выпивает он, но не как прежде. Выпьет где-нибудь, придет домой. Бурчит чего-нибудь, но из дома не рвется, продолжения не ищет, как раньше было. А то вдруг пойдет, в огороде что-нибудь начнет копать или прибираться в комнате своей. Не часто, но раньше вообще такого никогда не было. И на работе получше стало, а то его уже выгонять хотели… Но главное… Вы понимаете, отец, я раньше все время ждала, что вот-вот что-нибудь случится. Вот так он жил. Все время ждала, что кто-нибудь придет и скажет… Фу, не хочу и повторять даже, не дай Бог… Страшно было, честное слово, пропадал на несколько дней… Где он, что он… А сейчас, – женщина задумалась, – я даже и объяснить не могу. Он будто выхода ищет. Понимаете? Я уже боюсь и заговаривать с ним лишний раз. Только молюсь. И вам за молитву спасибо. А недавно он говорит мне: «Мать, а чего это ты в храм не пошла сегодня? Воскресенье ведь…» А я, представляете, и вправду проспала. Да чего уж там… Поленилась малость, не пошла в воскресенье-то в храм. Так он мне, вы понимаете, выговорил…

– Ну, слава Богу! Ничего, может, созреет когда… Ты только не дави на него слишком, но говори, мол, пойдем со мной на службу сходим, помолимся Богу… И даже не думай, как он там ответит или что потом будет, а просто говори и все. Бог знает…

– А вы уж, батюшка, не оставляйте молитв.

– Да я-то что… Хорошо, буду молиться, как могу, и вы молитесь. Бог милостив, не оставит. Ну все, родная, будь здорова, а то мне на послушание пора. Знаешь, как у нас в монастыре говорят: послушание выше поста и молитвы. Ну, храни тебя Бог!

Зоя постояла, посмотрела вслед удаляющемуся отцу Ипатию, перекрестила его и снова принялась за побелку.

КОНЦЕРТ БОРТНЯНСКОГО

Он жил по соседству с нами, на одной лестничной площадке, он и его жена с сыном от первого брака. А своих детей у дядь Вовы не состоялось. Был он моложе своей жены лет на восемь. И сошлись они, как я понимаю, на любви к искусству.

Теть Люда – жена – по природе своей вообще была массовица-затейница. Любила все пестрое, звонкое… чтобы музыка бодрая, народ веселый, духи, наряды. К изящным романам тяготела. Добрая, сентиментальная душа городская. А дядь Вовка… он другой. Сам сибиряк и… душа в нем такая… скрытая вроде, не выдающаяся, простая, но вместе с тем и чуткая к красоте, и к музыке тоже, только к другой, задушевной, народной. Говорят, в молодости дядька Вовка здорово играл на гармони. Тем, кажись, теть Люду и покорил. Но потом переехали они в город, заперлись в четырех стенах стандартной хрущевки, дядька Вовка пошел работать на консервный завод, стал выпивать… сперва эпизодически, а потом и систематически, как водится, ну и музыка кончилась. Потянулось шуршание будней.

Жили втроем в однокомнатной квартире. Пасынок вырос, молодость прошла, и стало, как я понимаю, дядьке Вовке скучно жить на свете – просто невмоготу. Пил он уже крепко, запоями, хоть и с просветами существенными. Беда, что тут скажешь. Скучная и страшная проза нашей безбожной реальности.

Из хорошего вот что – дядька Вовка был мастер на все руки. Иногда, если отца не было дома и нужен был какой-то инструмент, а мы не могли его найти – мама стучалась по-соседски к дядьке Вовке и просила: «Володь, дай плоскогубцы… (ножовку… дрель)». И дядька Вовка с тайным упоением открывал свою заветную кладовку, заваленную всяким инструментом, но заваленную как-то так художественно и сподручно, что он быстро находил, что ему было нужно, и приходил к нам чинить поломку. Сам… Я всегда замечал, что он делает это не по чувству какого-то долга, даже не по принуждению совести, а именно в охотку, с радостью. Даже словно это была для него отдушина какая-то.

Вот и еще беда, кроме выпивки: матерщинник был дядька Вовка ужасный, просто даже можно сказать, виртуозный мастер по этому делу, и было понятно, что так вот заведено где-то там, в сибирской деревне, откуда он родом, что матом там не ругаются, а в самом деле разговаривают. И он забывался иногда. При матери моей вворачивал крепкое словцо или скабрезную прибаутку. Но мама моя брани не переносит на дух и всегда его строго останавливала. И вот я видел, что дядьке Вовке – этому буяну и рукосую – приятно, что кто-то его останавливает от злого дела властно, со строгостью… словно он даже радовался, что есть, в самом деле, еще на свете правда. Интересный он все-таки был мужик.

Но главная беда – дядька Вовка был нехристь, некрещеный, и к вере, к религии относился весьма пренебрежительно, а порой и язвительно. Ну так – не вдаваясь в подробности… без разбору и без особой злобы, а по давнему нашему «совковому» обыкновению. Как его научили в деревне безбожные сородичи да в культпросвет училище позже, так он и позволял себе иногда высказаться, как ему казалось, «по существу». Съерничать. Но мама его и тут всегда осаживала, и он останавливался, точно прислушивался к чему, приглядывался в себе самом. Мирковал[5]…

А я между тем рос, рос и достиг того чудесного возраста, когда все хочется попробовать, узнать, понять и сделать… и причем все сразу и именно чтобы не так, как у всех. В то время магнитофона у меня не было, зато был проигрыватель, и стали уже появляться первые «официальные», а еще недавно запрещенные пластинки: «Дип Перпл», «Лед Зеппелин», «Джетро Талл»… И вот я врублю музон, слушаю, а меня аж распирает от счастья! Но своего восторга мне мало, нужно непременно, чтобы все восторгались, и я делаю звук на полную, чтобы весь дом «тащился», потому что… ну потому что не тащиться здесь никак невозможно. Это же цеп-пе-лин!

И потому, когда дядька Вовка начинал кулаком барабанить в стену, я на него крепко серчал и считал человеком отсталым. Но музыку все же делал потише.

Между тем начались самые мутные времена – перевал с восьмидесятых на девяностые. И уже ходили мы в магазин со смешными талонами-бумажками, где было написано: «Приглашение на покупку» сахара… или крупы… которых все равно на всех не хватало. И вот при всем развале к пустым прилавкам и мусорным ветрам в головах добавилась та беда, что водка снова, после недавней «антиалкогольной» кампании, оказалась «в законе», и «катали» уже эту водку кому только не лень… И травились и мерли как мухи, но следить уже за всем этим было некому и некогда, и гробов на всех не хватало, так что хоронили все чаще в полиэтиленовых пакетах. Такое было время…

И дядька Вовка пить уже стал в самом деле «по-черному». Мамка моя за него молилась, я знаю. А теть Люда… Может быть, она в Бога и веровала, но не по-церковному, и меняться ничуть не хотела, жила уже как живется, да и все тут. И вот дядька Вовка полез как-то в пьяном виде на даче на бак. Водовоз подъехал, и нужно было крышку на баке открыть и направить шланг. Дядька Вовка полез, да оступился и упал с двухметровой высоты. И так неудачно, что сломал позвоночник.

Долго он лежал в больнице, потом на коляске передвигался. Побледнел, осунулся, поскучнел совсем; и однажды, когда он был в санатории, теть Люда прибежала к нам в панике потому, что ей привиделся вдруг дядька Вовка – в петле посреди комнаты, – и она все плакала, говорила, что боится за него. И мама все уговаривала ее сходить в храм, поисповедоваться, но она, кажется, так и не пошла.

Дядька Вовка вернулся из больницы и санатория домой, стал пить меньше, постепенно приноровился передвигаться на костылях, но полное выздоровление ему уже никто не обещал. Ну и он как-то смирился.

Между тем я продолжал слушать свои пластинки и вот как-то купил новую: церковного композитора Дмитрия Бортнянского. Как сейчас помню – Камерный хор под управлением Валерия Полянского.

Для меня это было в диковинку. Это была совсем другая музыка, нежели та, к которой я привык. Я слушал ее, и для меня, может быть, впервые открывался какой-то особенный мир: иной, зовущий, ни с чем не сравнимый и ни на что не похожий. Я был увлечен и слушал пластинку снова и снова, правда, уже приглушив звук, помня дядь-Вовкино недовольство и сострадая его беспомощности.

Как-то я зашел к нему, уж не помню зачем, и вдруг дядька Вовка говорит:

– Слышь, а что это там у тебя вчера такое, вроде как пение церковное.

Он говорил это, смущаясь, и лицо у него было как будто не дядьки Вовки, а мальчишки, такого доброго, деревенского паренька, чистого и простого. Я дядьку Вовку таким еще не видел.

– Да это я пластинку купил, дядь Вов… Бортнянский…

– Ну, ты это… – продолжал дядька Вовка как бы между делом, – ты в следующий раз, если будешь эту пластинку ставить, погромче сделай… вот что… Хорошо поют…

Честно скажу, для меня этот разговор стал откровением. Я такой просьбы и такого отношения к духовной музыке от дядьки Вовки не ожидал никак.

Но слушая с тех пор пластинку Бортнянского, я делал звук погромче и знал, что там, за стенкой, дядька Вовка старается меньше шуметь, а может быть, и вовсе оставляет свои дела и слушает. И мне было радостно оттого, что ему радостно. Особенно одно произведение – «Живый в помощи…» – я его чаще всего слушал.

Между тем я женился, родилась дочка, потом вторая. Нам стало тесновато вшестером в двухкомнатной квартире, и мы стали с женой снимать жилье.

Дядьку Вовку я видел теперь совсем редко, только когда приходил в гости к родителям. Годы мелькали, неслись в делах, в суете… и вот я однажды узнал, что дядь Вовка оказался в больнице с циррозом печени. Пить он перестал (между прочим, еще раньше), но процесс уже был необратимый, так что ничего уже нельзя было поделать.

Я вспоминал его и только жалел, что хороший, в общем, и добрый мужик так и уйдет из жизни некрещеным. И точно, в один из приходов моих к матери я узнал, что дядька Вовка помер в больнице.

Грустно мне это было слышать, и я все думал о нем, о его жизни, вспоминал концерт Бортнянского и изумленную, светлую радость нашего дядьки Вовки.

– Да, – сказал я маме, – хороший ведь был мужик, жалко, что нельзя о нем помолиться в церкви, свечку поставить!

– Как это нельзя, почему? – встрепенулась мама.

И тут я узнал, что незадолго до смерти, уже в больнице, дядька Вовка вдруг неожиданно для всех попросил позвать священника… Сам. Потом он поисповедовался от души, принял святое Крещение, причастился. И так, в чистоте младенческой отошел к Богу, Которого, как я понимаю теперь, он в глубине сердца всегда любил и искал. Просто не сразу сумел это понять.

Ольга Рожнёва

ПУТЬ К БОГУ

Начинал служить отец Борис еще во времена сельсоветов, райкомов и обкомов, когда некоторые должности были несовместимы с открытым посещением церкви.

Вот и у одной его прихожанки, Клавы, муж ее, Василий Егорович Пономарёв, был председателем сельсовета. А его младший брат, Михаил, еще дальше пошел по карьерной лестнице и работал в обкоме не последним человеком. Младший брат жил в городе, но часто приезжал в гости к старшему. Видимо, любил очень брата. Да и тосковал по родному селу, по речке тихой, по глубоким заводям, где они на ночной рыбалке таскали крупнейший улов.

Братья были оба среднего роста, крепкие, широкие в плечах, похожие друг на друга своей немногословностью, серьезным видом. И в селе к ним относились с уважением: строгие, но справедливые. Пономарёвы сказали – значит, сделали. Ну и не зазнавались особенно, хоть и у власти, – это тоже было очень важно. Правда, нрав у братьев был крутой. Если Пономарёвы разгневались – хоть под лавку прячься. Но – отходчивы. Глядишь – и прошла гроза, солнышко засияло.

Детей у Василия и Клавы не было. Жили они сначала с родителями, а потом, схоронив их, вдвоем. Избушка добротная, цветы яркие в палисаднике, курочки гуляют, петух – первый красавец на селе. В сарайчике поросенок Борька похрюкивает. Во дворе пес Тяпа разгуливает.

Сидит Василий Егорыч на лавочке у дома, а рядом пес любимый крутится. Здоровая псина, что теленок. Пойдут гулять, а Тяпа остановится у забора, бок почешет, глядишь – забор на земле лежит. Разгневается Егорыч, начнет песику грозный выговор делать, а Тяпа ляжет, голову на передние лапы положит и слушает внимательно. А у самого уши только подрагивают, как будто ждет: вот сейчас хозяин гнев на милость сменит. И правда, надолго гнева у Егорыча не хватало. Только в голосе его басовитая нотка приутихла, а Тяпа уже подскочил. И прыгает и ластится к хозяину. А Егорыч засмеется: «Ах, и шельма ты, Тяпа! Ах, хитрец!»

Брат Михаил приезжал в гости. Один, без супруги. Она горожанка была и никаких прелестей сельской жизни не признавала. Приедет Михаил, они с Егорычем, как обычно, на рыбалку… Потом Клава рыбы нажарит, борщ свой фирменный со шкварками сварит. Графинчик достанут, сидят – хорошо! Тяпа у порога лежит, ушами подергивает, Петька кукарекает…

И все было бы прекрасно, если б не началась у Василия война с женой Клавой. И разгорелась эта война из-за того, что Клава как-то незаметно для себя стала ревностной прихожанкой недавно восстановленного храма Всех Святых. В этом храме начал свою службу отец Борис, на его глазах и разворачивалась вся история.

Клава, уверовав, не пропускала ни одной службы. Строго соблюдала посты. Пока хозяйка воцерковлялась, в хозяйстве ее происходили изменения. Цветы заросли крапивой. Курочки выглядели больными, и даже у бывшего первого на селе красавца-петуха гребень валился набок. Поросенка закололи, мясо Клава продала, а нового Борьку растить категорически отказалась.

Взъелась Клава и на Тяпу, стала называть его «нечистью», перестала кормить. Пришлось Егорычу самому готовить похлебку для пса. Правда, скоро не только собаке, но и самому хозяину пришлось голодным ходить: Клава перестала варить свои вкуснейшие щи – перешла на салаты: капустка, морковка, свекла – благодать! Главное – чтобы после еды молиться хотелось! Но Егорычу с Тяпой эти салаты пришлись не по вкусу.

Да еще и в город вызывали председателя сельсовета: «Что это, мол, жена ваша запуталась в паутине религиозного дурмана? Что это за мракобесие в эпоху, когда заря коммунизма занимается над городами и весями?!» Так и началась у Егорыча с Клавой война. Она в церковь, а он за ремень: «Выпорю дурищу!»

Клава от него по соседям прячется. Совсем дома у них стало неуютно. Печь нетоплена, куры некормлены, Тяпа с Егорычем голодные и злые.

* * *

Как-то при встрече с отцом Борисом Василий Егорович остановился и, сухо поздоровавшись, начал разговор о вреде религиозного дурмана для жизни жителей села, а в частности, жены его Клавдии. Постепенно гнев его набирал обороты, и в конце короткого разговора Егорыч уже топал ногами и почти кричал на молодого батюшку, не давая ему и слова вставить. В общем, нехорошо они расстались.

После этой встречи отец Борис пробовал Клаву увещевать. Стесняясь и краснея, пытался объяснить своей прихожанке, что была старше его годами раза в два: дескать, мир в семье нужно хранить, о муже заботиться… Но Клава смотрела на молодого священника снисходительно. На его слово сыпала сразу десять: «Враги человеку домашние его». Или еще: «Всякий, кто оставит домы, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». Глаза у нее при этом горели.

Сейчас, спустя годы пастырской службы, отец Борис скорее всего смог бы поставить духовный диагноз правильно. Но тогда молодой священник решил, что у Клавы это просто новоначальная ревность не по разуму. И все наладится по мере духовного роста, взросления его прихожанки. Но дело оказалось не таким простым. И огонек в глазах Клавы питался не одной ревностью по Боге. Были у этого огня другие источники…

А что это за источники – стало ясно позднее, когда Василий Егорович, всегда крепкий, начал прихварывать. Как-то быстро исхудал. Брат Михаил устроил его в областную больницу в отдельную палату, но и отдельная палата не помогла, и Василий довольно скоро вернулся из нее уже совсем слабым, с онкологическим диагнозом.

Теперь Клавдия могла спокойно ходить на все службы. Никто больше не бранился на нее, никто не гонялся за ней с ремнем в руках. Егорыч лежал, и даже щи можно было не варить, потому что аппетит у него пропал. Тяпа не отходил от окна, возле которого стоял диванчик Василия, и тоже значительно уменьшился в размерах. В дом его Клавдия не пускала, и он лежал на снегу, не желая уходить в теплую конуру от болеющего хозяина.

На вопросы о болезни мужа Клава отвечала сухо и коротко: «Василия постигла кара за грехи и неверие!» К удивлению отца Бориса, ревность его прихожанки значительно угасла, и Клавдия стала пропускать службы. Тогда и начал батюшка понимать, что ревность ее питалась противоречием мужу, желанием выглядеть праведной на фоне его неверия. Противоречить больше смысла не было и воевать не с кем. Без этой войны посещение храма, молитвы, пост – все стало неинтересным, слишком обыденным.

Батюшка шел по заснеженной тропинке на службу и думал: где истоки таких историй? Может, похожая ревность была у фарисея? Того самого, который гордо стоял в храме и, глядя на поникшего мытаря, услаждался своими помыслами: «Боже! Благодарю Тебя, что я не таков, как прочие люди, грабители, обидчики, прелюбодеи, или как этот мытарь: пощусь два раза в неделю, даю десятую часть из всего, что приобретаю…» В то время как мытарь смиренно повторял: «Боже, милостив буди мне, грешному!»

Внезапная мысль поразила отца Бориса, и он даже остановился на ходу: «А могу ли я судить других за фарисейство?.. Да и откуда я могу знать, где фарисейство, а где мытарство? Разве в себе я не могу найти ничего фарисейского? Осуждая эту прихожанку, разве не чувствую я в душе этого тонкого и горделивого: “Слава Богу, что я не таков, как эта женщина…” Только один Господь-Сердцевед все знает… Да, Господи, если я нахожу в себе фарисея, то я – мытарь. А если нахожу фарисея в других, то сам фарисей.

И еще: никто не может быть уверен в себе. Никто не знает, не поменяются ли в его сердце местами мытарь и фарисей на следующий же день… И мытарь в своей следующей молитве может гордо произнести: “Слава Богу, что я не такой, как этот фарисей!” Так все непросто это, Господи! Но ведь я пастырь и должен заботиться о духовной жизни своей паствы… Что делать?»

Батюшка встрепенулся: странно, наверное, выглядит священник, застывший на снежной дороге с глубокомысленным видом. И отец Борис, так и не найдя ответа на свой вопрос, зашагал дальше по тропинке, ведущей через белоснежные сугробы к храму.

Вскоре, однако, его пастырские раздумья были прерваны неожиданной встречей. Через несколько дней, вечером после службы, когда отец Борис торопился домой к жене Александре и маленькому сынишке Кузьме, его остановил запорошенный снегом мужчина. Вглядевшись в темноте в незнакомца, батюшка признал в нем младшего брата Егорыча. Михаил заметно нервничал: