Соблазн в деталях. Рассказ 18+

– Хоть бы пива купила, – ворчит мама, забирая купюры и заглядывая в пакет.

– Перебьетесь, – огрызаюсь.

Но мама даже не обращает внимания на мой тон.

– А я сейчас в круглосуточный заеду. У меня завтра отсыпной, – мечтательно тянет и нос почесывает в предвкушении. Я молчу. Смысла воспитывать ее тоже не вижу. – Женёк, а этот Олег твой… ничего, – одобрительно тянет. – И видный такой, и при машине. Со мной вежливый всегда… Ирина Николаевна, Ирина Николаевна… И дверь откроет, и сумки донесет… Ну прямо Ален Делон… Квартира есть у него?

– Понятия не имею, – зеваю и дверь ей открываю.

– А ты бы поимела понятие-то, – зато мама в кои-то веки решает меня повоспитывать. – Ты с ребенком. Пока тут все ладно, – правую грудь свою ладонью взвешивает, – мужика надо хватать. Потом кому нужна будешь? И Мишке будет полезно. Может, потише станет при мужике-то.

– Ага, – пропускаю мимо ушей ее материнские наставления.

– Ладно. Все. Пошла, – она шагает за порог и снова оглядывается. – А… Слушай, а я вчера в подъезде, знаешь, кого встретила?

– Кого? – нетерпеливо вздыхаю.

Хочу уже в душ и лечь в постель поскорее.

– Да подруженцию твою. Вику.

– А, – свожу удивленно брови, – и что?

– Она к соседям приходила, – мама на дверь семнадцатой квартиры указывает и шепотом добавляет: – К Таньке Химичевой. Я Вику сразу и не узнала… Что я там ее видела-то, пару раз да когда у вас выпускной был. Ты вчера только закрылась, а тут она поднимается. “Здрасьте”. Ну я ей: “Здрасьте”. А сама понять не могу, кто такая? А она мне: “Вика я, помните? С Женей в школе вместе учились”. Ну и я смотрю – точно, – мама в красках и подробностях пересказывает их встречу. – А она такая краля стала. Одета по-модному. Волосы обесцветила. И не узнать. Думала, она к тебе, а она к Таньке стучит. Что она у ней забыла-то, интересно?

– Я не знаю. Мы давно не общаемся, – равнодушным тоном отбиваю.

Но вместе с тем мне неприятно. Ведь ясно же, что не к тете Тане моя бывшая подруга приходила, а к Саше, пока его мать, вероятно, была на сутках в хирургии нашей Медсанчасти.

И когда только они успели снюхаться?

Знаю, меня не должно это волновать, но вот волнует.

– А-а… – мама наконец выходит из квартиры, но снова о чем-то вспоминает. – Жень, я еще сказать хотела… Ну ладно, в другой раз. Такси ждет. Я побежала…

5

Александр

Самый главный мой враг – это я сам.

Брюс Ли

– Я спросила насчет работы. Сказали, что возьмут только с погашенной судимостью.

– Ясно, – с оттяжкой киваю.

Осторожно и бесшумно впечатываю кулак в дверной косяк кухни с зарубками, сделанными старым столовым ножом.

“13. 03. 85. Саша, 119 см”

На то, что удастся устроиться в Медсанчасть разнорабочим, даже не надеялся. Все-таки госучреждение.

Оно и к лучшему. Не хватало еще, чтобы на маму все косо на работе смотрели из-за того, что сын у нее уголовник.

Веду пальцем по зарубкам, ногтем в углубление ныряю напротив последней даты.

“15. 06. 90. Саша, 154 см”

Щемящей тоской окатывает душу. Толкаюсь за порог и опускаю на стол стопку купюр.

– Вот, мам. Тут за квартиру и так…

– Что еще выдумал?! – развернувшись у мойки, мама одаривает меня укоризненным взглядом. – Немедленно забери! – указывает на мой тюремный заработок. – Чтоб я такого больше от тебя не слышала! – Схватив тряпку, к столу подходит и жестом требует, чтобы поднял. Слушаюсь. – Разложил тут! – ворча, она принимается оттирать стол. – Убирай и руки мой! Кушать садись! – совсем как в детстве ругается.

Она же медик у меня, хирургическая медсестра. Стерильность – наше все.

Убираю бабки на холодильник, под радиоприемник толкаю и переключаю станцию. Какая-то музыка стала – слушать невозможно.

На “Русском радио” узнаю знакомую интонацию Фоменко.

“Настоящий мужик должен уметь поджигать избы и пугать коней, чтобы его бабе было чем заняться…”

Угораю.

А мама, насупившись, молчит и водит по столу сухим полотенцем. Допираю, что обиделась из-за денег.

Скручиваю громкость приемника на минимум.

– Да не могу я у тебя на шее сидеть, мам, – хочу ей объяснить, зачем так сделал.

Тяжело вздохнув, она тянет полотенце к груди.

– Ох, Саша-Саша…

А в глазах стоят слезы.

У самого кадык дрожит. В носовых ходах становится так беспонтово, что я с адской болью прокачиваю сквозь них воздух. А когда она бросается ко мне, раскрыв объятия, и обнимает, грудак жжет, словно мне прямой панч под сердце засадили.

Мама плачет навзрыд – громко и судорожно. И ее слезы для меня тяжелее любого наказания, тюрьмы, хуже пыток. Пожизненный приговор.

– Мам… Прости меня, мама… – рука трясется, пока по голове ее глажу.

Из глаз и носа позорно бежит. А ведь сто лет не ревел. Даже на похоронах. Сука!

И вскоре уже она меня утешать начинает.

– Не надо, сынок… Ты не терзай душу себе, назад ничего не воротишь… Ты мне вот запретил тебя навещать, так я в церковь ходить стала. И ты бы сходил, родной. Ты же у меня крещеный. Исповедался бы, причастился. Батюшка бы направил, что и как. Все легче бы стало…

Уже не удивляюсь ее словам и тому, что она молится дома.

Мама стала очень набожной. В квартире появились иконы. На кухне отрывной православный календарь висит.

Стоим так еще довольно долго. И я ног почти не чувствую – так отвык от объятий, от тепла, от искренности, от эмоций. От матери отвык, а для нее я будто бы все тот же. Как малого меня гладит и успокаивает, пока не подрывается:

– У меня же картошка!

Продолжая утирать фартуком уголки глаз, мама к плите подскакивает.

В воздухе пахнет горелым.

Я мою руки и на табурет с торца стола приземляюсь.

Мама снимает крышку с чугунной сковороды и отработанными годами движениями перемешивает картошку так, чтобы поджаренный слой оказался наверху и ничего не развалилось. Помню, в детстве называли эти румяные ломтики “рыбками”, а еще помню, как мама мной гордилась.

В восемь лет я пошел в секцию бокса недалеко от дома. Но не ради самого бокса. Отчима мечтал отлупить за то, как с мамой обращается. Только он вскоре от нас ушел, а я в спорт втянулся. В четырнадцать дебютировал на юниорском чемпионате.

В стране тогда черт-те что творилось. Гиперинфляция. Цены с шестью нулями. Мама из больницы еду и хлеб носила. А я все дни до школы или после проводил в тренировочном зале.

В девяносто четвертом в старшей категории вышел в финалисты, а еще через год одержал победу. Потом еще дважды выходил в финал юношеских национальных первенств. В универ параллельно поступил на физкультурный. Мама настояла, чтобы помимо бокса у меня была профессия. Я всегда был послушным сыном. Поступил. Но сам, конечно, грезил о большом спорте. Учеба тому не мешала. Меня ждало светлое будущее…

И вот он – я, сижу и чиркаю ручкой на последней странице газеты, выискивая себе хоть какую-нибудь вакансию.

Пару звонков с утра уже сделал. В одном месте отбрили сразу, когда сказал, что вышел по УДО. В другом статью спросили и следом отбрили. Но у меня предписание. Нужно трудоустроиться в течение месяца, иначе будут проблемы. Только, блядь, как найти работу, если с условкой никуда не берут? Какой-то замкнутый круг. Неудивительно, что многие возвращаются назад в тюрьмы.

Нет, лично я не собираюсь, но система очень тому способствует.

Читаю дальше. Обвожу ручкой пару вариантов: “разнорабочий на стройке” и “охранник складских помещений”. Складываю газету. Мама на стол накрывает.

– Сама не будешь, что ли? – обращаю внимание, что она только мне картошку поставила.

– Нет. Я чай попила.

Я хватаю вилку, кусок хлеба и налегаю.

Мама с суток пришла, поспала пару часов и встала. У нас, типа, позднего завтрака сегодня.

Я ем, она газету берет, разворачивает и пробегает взглядом по выделенным объявлениям.

– Саш, я еще в домоуправлении нашем спрошу, может, им дворник нужен. Тебе же сейчас для справки главное. А потом подыщешь что получше, – предлагает участливо. – Спросить?

– Да я сам схожу. Не надо, – мотаю, активно пережевывая.

– Хорошо, что напомнил… – так и не договорив, она уходит зачем-то.

Возвращается с какой-то котомкой, связанной из мужского носового платка. Узнаю платок сразу. И сердце обрывается.

Но когда она его развязывает, даже и не знаю, как реагировать. Там деньги лежат.

– Вот. Твои. Я не трогала.

Нахмурившись, смотрю на свернутую пачку купюр.

– Ты копил… – напоминает осторожно.

Сильнее брови свожу. Понимаю теперь, что это за деньги. Я тачку хотел купить. Сколько-то накопил. Но по нынешнем временам – это понты, конечно.

– Мам, ну перестань, – теперь я ее взглядом укоряю. – Зачем?

– Бери-бери… – туго связав платок, она убирает его на холодильник к тем деньгам, что я положил. – Обувь купи, оденься. Ты молодой, тебе нужно. А сейчас в таком положении, что только по одежке и будут тебя встречать.

Я с ней не спорю. Я все еще послушный сын, как бы бредово это не звучало. Ем молча. Мысли перемалываю.

Мама за стол садится и смотрит, как я отправляю в топку очередную партию картошки.

– Вкусно? – жмурит заплаканные глаза.

– Как всегда, мам.

– Худой какой… – всхлипывает, жалеючи глядя на меня. – Ты ешь, ешь, сыночек.

И так смотрит, что мне ничего в глотку не лезет – столько горя и радости отображается на ее осунувшемся лице.

Маме всего сорок восемь. Но выглядит она старше.

Прошло четыре года, а, кажется, что гораздо больше.

Все какое-то незнакомое, жизнь другая. Даже президент новый. В тюрьме про него слышали, конечно, но у заключенных нет возможности голосовать, поэтому я проебал свои первые выборы. С условкой правда, говорят, можно. Я почти что полноценный член общества. Почти что…

Еще четыре года…

На амнистию есть надежда.

Когда меня закрыли, в честь юбилея Победы амнистировали всех с условкой и с УДО. Через год очередная круглая дата. Фортанет – не фортанет.

В любом случае, если не будет косяков, судимость с меня снимут. Но что потом?

Да тот же тупик.

Специальности у меня нет. Все, что я умею, так это хорошо махать кулаками. Есть, кстати, номер телефона. Один уважаемый человек проявил участие. Но мне пока не до сомнительных протекций. Вчера участковый приходил в десять вечера. Палил, дома ли я. А у меня в ебаном постановлении прописано, что с двадцати двух до шести утра я должен находиться по месту прописки. А там тема с Питером… Пока не вариант.

Завтрак шлифую черным чаем. В тюрьме не чифирил, потребности в допинге не было, однако без крепкого напитка ни один день не обходился.

После на балкон покурить выхожу.

У подъезда белая “девяносто девятая” басами на весь двор бахает.

Играет “Дискотека Авария”.

Докуриваю, жду, надеясь увидеть, что там за меломан к нам зарулил.

А потом из подъезда выходит Женя с пацаном. Музыка смолкает, и из салона вываливается водитель. Сумки у Андриановой забирает, целует в щеку и на заднее ее с ребенком усаживает.

И я, блядь, понимаю, что меня не должно колыхать, что Женя едет куда-то с другим парнем в выходной, но вот, почему-то, колышет.

6

Евгения

Прикрыв козырьком ладони глаза, смотрю, как в паре метров от берега на зеркальной глади расходятся большие круги.

– Вот как далеко! – хвалю Мишку. – Только прямо кидай, хорошо? Видишь, там дядя плавает? – обращаю внимание сына на плавающих и даю ему наставление: – Туда не кидай.

Вход в воду совершенно безопасный, ни волн, ни глубины, поэтому держать сына за руку нет нужды.

Из-под бдительного взгляда, разумеется, его не выпускаю. Пячусь и опускаюсь на плед рядом с Олегом.

Сын занят тем, что бросает в воду камни. А, учитывая, что весь пляж засыпан озерной галькой, кидать ему ее – не перекидать.

Отдыхающих в субботу много. Все друг на друге почти сидят.

Мы расположились в самой дальней части вытянутого полумесяцем пляжа, огибающего южный берег озера Якты-Куль.

Пляж здесь необорудованный, зато бесплатный. Другие берега давно застроены отелями, санаториями и частными домами. Есть несколько платных пляжей с проходом через дом отдыха, однако этот неблагоустроенный ничейный крошечный кусочек берега по-прежнему является популярным местом отдыха как среди местных жителей из ближайших сел, так и для городских.

Лето, солнце, жара, штиль, вода чистая и прозрачная. Что еще нужно, чтобы с удовольствием провести выходной?

Я бывала тут пару раз, когда в школе училась. С Викой и ее родителями приезжала. И купальник у меня с тех самых беспечных времен остался – желтый, на завязках.

Трусики сидят без нареканий. Но вот верх… Я уже измучилась туда-сюда двигать по нижней тесьме треугольники ткани, которые больше открывают, чем скрывают.

В юности я не могла похвастаться размером груди, но после родов она заметно в объеме прибавила. И теперь мой вполне приличный купальник превратился в нескромное бикини. Другого у меня нет. Пришлось распустить волосы и хоть как-то прикрыться. Потому что Олег так на меня смотрит… Особенно после того, как я окунулась, и от прохладной озерной воды по моему телу рассыпались густые колючие мурашки, а соски превратились в два крупных острых камушка.

Я чувствую изучающий мужской взгляд даже через его зеркальные очки. Парень полулежит на спине, опершись на локоть. Его голова чуть обращена в мою сторону. Прямо в поле моего зрения вздымается его внушительный пах в плавательных трусах меж раскинутых ног, обильно покрытых коричневыми завитками. И я снова ругаю себя, что забыла дома свои солнцезащитные очки. В них мне бы не пришлось прятать глаза, которые против воли то и дело шарят по телу Олега.

Он хорошо сложен – широкие плечи, мощные бедра, сильные руки. На груди притягивает взгляд темный островок из длинных мокрых волосков, плавно переходящий в узкую полосу, которая тянется прямиком за резинку трусов.

Я ни разу не видела так близко парней, в такой позе, в одном белье, и некоторые детали мужской анатомии все еще остаются для меня белым пятном.

Я представляю, как Олег выглядит без одежды, и тут же вздрагиваю.

Олег касается сгибом пальца моей разгоряченной спины, ведет вдоль позвонков и рядом усаживается.

– Голову напечет, – заботливо надевает на меня свою бейсболку.

– Спасибо, – опускаю ниже козырек.

Так и правда лучше. Устала уже жмуриться.

На Мишу смотрю.

Он занят тем, что набирает совком гальку в ведерко для песочницы.

Неподалеку молодой мужчина учит держаться на воде своего сына. Мальчик чуть старше Мишки. Его отцу лет двадцать пять. А на пледе под зонтом слева от нас сидит девушка – примерно, моя ровесница, – и поит из непроливайки их годовалую дочку.

Семья…

Наверное, со стороны мы с Олегом тоже производим впечатление вполне благополучной семьи. На деле же едва несколькими фразами за все это время перекинулись.

Олег пытается, конечно, наладить диалог, но я, как обычно, сама разговорчивость.

– Мама, смотри, как умею! – горланит мальчик, покачиваясь на воде у отца на руках и активно бултыхая ногами.

Мать укачивает дочку и машет сыну, мол, давай, плавай, не кричи.

В то время как я больше всего на свете желаю, чтобы мой закричал вот так же: “Смотри, мама, смотри!”

Чужому счастью не завидую, нет.

Да и как можно завидовать тому, чего не знаешь?

А мне действительно сложно понять, каково это – быть замужем, иметь полноценную семью, чувствовать надежное плечо мужчины. Что это за ощущение, когда ложишься с ним в постель каждую ночь, а утром – просыпаешься… Про взаимную любовь я и вовсе только в глупых романах когда-то читала. А еще есть то, чего уж я точно лишена по умолчанию – понимания того, что есть на этом свете человек, который любит моего ребенка наравне со мной. Нашего ребенка…

– Жень, пойдешь купаться? – Олег легонько задевает меня своим горячим плечом.

– Я… Нет, посижу. Ты иди.

Олег уходит плавать. Миша возится на берегу с галькой. А в три часа, когда солнце жарит все агрессивнее, и я опасаюсь, что Мишка перегреется, мы едем в одно из летних кафе, которыми изобилует курортная зона.

У входа в заведение, высунув язык и громко дыша, сидит беспородный облезлый пес.

И Мишка мой тут как тут.

– Миша, не надо трогать, – крепче перехватываю руку сына и тяну его в сторону. – Видишь, собачке жарко.

Но Мишка все же успевает проехаться ладонью по загривку пса.

Заходим в кафе, и Олег говорит:

– Давай на веранде сядем, – предлагает не торчать в душном помещении.

– Хорошо, мы сейчас. Руки только помоем.

Идем в туалет.

Миша первым делом нужду справляет – с недавних пор стоя, по-мужски.

Папы у нас нет, а мне в голову даже не приходило, что мальчиков нужно учить таким вещам. И подсказать было некому, как правильно, но мой маленький мужичок сам сообразил. На других мальчишек в садике посмотрел и понял, что и как надо. Дома, хоть и на горшок еще ходит, но тоже стоя и почти без промаха.

– Я мясо заказал, – сообщает Олег, когда приходим. – А тебе что взять, братан? – кивает он Мишке.

Олег так и не понял, что Миша еще не разговаривает.

– Я сама ему закажу, – помогаю сыну взобраться на скамейку. – Миша, посидишь с дядей Олегом? Я быстро.

Чтобы не ждать официанта и ускорить процесс, возвращаюсь в основной зал и делаю заказ у стойки.

С утра Мишка печеньем перебился и сладким чаем. От каши наотрез отказался, пришлось выбрасывать. На обед беру ему домашнюю лапшу, картофельное пюре и котлету. Съест – не съест, да что-то поковыряет.

Расплачиваюсь и сразу назад.

– А Миша где? – с упавшим сердцем озираюсь по сторонам, обнаружив за столом одного Олега.

– А он, что ли, не с тобой? – растерянно спрашивает тот меня.

7

Евгения

– В смысле?! – срывается грубое с языка, и я оглашаю на весь зал: – Я же его с тобой оставила!

– Жень… да… он к тебе же ушел! – доказывает мне Олег с самым недоуменным видом.

– Когда?! – кричу в порыве чудовищного раздражения и нарастающей паники.

– Да сразу! – Олег поднимается и шагает в проход между столами, указывая рукой на дверь, соединяющую летник и основное помещение. – Ты ушла, он соскочил, к двери побежал…

– Да, туда-туда он убежал, – подтверждает кто-то из гостей.

Объяснения Олега даже не дослушиваю. В ушах шумит. В мыслях – сплошной ужас.

Несусь через зал с невидящими глазами, кого-то отталкиваю даже. Ведь кафе прямо на трассе находится.

На улицу выскакиваю. Солнце слепит. Оглядываю проезжую часть – все спокойно.

– Простите, вы мальчика не видели? – бросаюсь к открытой двери "Газели", в которой сидит водитель. – В оранжевой футболке и красной кепке… – и сердце подпрыгивает, когда вижу сына.

В тени, с угла здания стоит Мишка, а рядом тот самый облезлый пес хвостом машет. Лечу к сыну со всех ног, на колени падаю, прямо на асфальт, и крепко к себе прижимаю.

– Миша! Господи! Мишка… – шепчу, раскачиваясь с ним в руках.

После пережитого даже язык и небо покалывает. Так сильно я перепугалась. Продолжаю причитать и не сразу замечаю, что рядом с нами возникает коренастая фигура Олега.

– Жень, ты ушла, он за тобой подорвался, я – за ним. На дверь показывает. Я открыл, вижу, ты там у стойки стоишь. Ну он и рванул. Потом там эта официантка… – Олег снова пытается объяснить, как так вышло, что он потерял Мишку из виду. – Я ее пропустил, смотрю, он, вроде как, к тебе…

А мне ни жарко ни холодно от его оправданий. Главное – нашелся.

Когда испуг проходит, конечно, и Мишке попадает от меня.

– Ты почему ушел?! Нельзя одному уходить! Заберут плохие дяди! Тут дорога! Почему не слушаешься?! – крепко держа сына за руку, отчитываю его. Обычно, я менее строга и импульсивна. Всегда стараюсь говорить с Мишей спокойно и не повышать голос. Но сегодня экстренный случай. ЧП! Я же чуть с ума не сошла! Мишка стоически выносит мой разнос, но когда я тяну его за руку, чтобы вернуться в кафе, он упрямится. С места не сдвинешь. – Да что такое?! – опять не сдерживаюсь. Миша опускает голову и кивает на собаку. – Что?! Нет. Собаку мы не возьмем. Нет. Нельзя. Никак. Она чужая. Миша, пойдем. Тебе надо покушать, и мне, и дяде Олегу. А собачке мы принесем потом чего-нибудь, – обещаю, все же смягчившись. Но Мишка продолжает упираться, глядя на бездомного пса, и головой машет. Мол, не пойду, пока… Пока что? Я опускаюсь на корточки, перевожу дыхание и внимательно смотрю на сына. У него виноватый вид, но когда он переводит взгляд на собаку, эмоция меняется. Жалко ему пса. И меня осеняет: – Собачка хочет пить, да? – наконец понимаю, что его беспокоит. Мишка стремительно кивает. В глазах его серых загорается особый огонек. – Да. Жарко ей… – теперь и у меня чувство вины появляется по отношению к страдающему от жажды животному. Я планировала ему после обеда что-то принести, но вот сын решил, что прежде о собаке нужно позаботиться. Вот и за что его ругать? – Сейчас что-нибудь придумаем, – оглядываюсь на Олега и прошу: – Олег, пожалуйста, можешь сходить купить… Там у них одноразовая посуда есть глубокая. И воды туда налить. Нам надо напоить собаку.

– Сейчас сделаем, – с готовностью подхватывает тот.

И пока Олег ходит за водой, я считаю нужным донести до сына самое важное:

– Миша, ты молодец, что пожалел собаку. Это хороший поступок. Но ругала я тебя из-за того, что ты один убежал. Ты меня очень сильно напугал. Не делай так больше. Не уходи один. Ты понял?

Мишка кивает. А я вижу, что не просто так кивает, а осознанно, с пониманием. Вот просто чувствую и все. И, напоив собаку, сын спокойно дает себя увести.

Мы снова моем руки после пса. Мишин обед приносят. В еде он избирателен, зато ест всегда сам. Бывает капризничает, конечно, как сегодня утром, когда кашу не хотел, но сейчас даже подгонять его не приходится. Сидит ест – тише воды, ниже травы.